Петрович проспал весь день. Но каким-то чудом он проснулся за три часа до наступления нового года. Все это время я смотрел новогодние концерты и старые фильмы, чтобы хоть чем-то занять голову. Я не в первый раз встречал новый год на работе, но в таких сложных, растрепанных чувствах я пребывал здесь впервые. Поэтому я не будил Петровича, мне хотелось, чтобы он проспал как можно дольше. С ним было спокойнее.
Сев на диване, старик уставился на меня осоловелыми глазами. А потом удивленно осмотрелся и проговорил:
– Нормальные-то люди мечтают оттянуть этот момент как можно дальше. А я сам иду в морг. Все в морг, да в морг. Каждый день! По собственному желанию!
– Ты бы поменьше пил, Петрович, зима на дворе, как-никак! Ты уж не молод, свалишься где-нибудь да и замерзнешь, – сказал я, включая чайник.
– Да я и сам не понял, Антоша, когда успел так нахрюкаться, – хохотнул Петрович, – и как меня сюда нелегкая снова принесла?
Он встал, снял с себя куртку и снова сел, прижав руки к голове.
– Болит? – спросил я.
– Разрывается! – простонал Петрович.
– Сейчас я чайку налью, выпьешь и полегче тебе станет, – сказал я.
– Ага, как же. Тут чаек твой не поможет, Антоша.
Петрович запустил руку под толстый свитер и, словно фокусник, достал оттуда бутылку водки. Любовно прижав ее к груди, он прошептал:
– Вот оно, единственное лекарство от похмелья.
Я недовольно хмыкнул и налил чай себе одному.
Петрович откупорил бутылку и сделал несколько глотков прямо из горла.
– Сейчас посижу тут у тебя минут десять и пойду домой. Телефон где-то потерял, женка, наверное, уже извелась вся…
Я знал, что у Петровича нет жены, она давным-давно ушла от него. Участь алкашей – доживать свой век в одиночестве, спиваясь, опускаясь все ниже и ниже. Потому что у них лишь одна любовь – водка. Водка страшнее всяких там любовниц. С любовницей мужчину разлучить можно, а с водкой – нет. Эта любовь страстная, правда несчастная и даже убийственная.
– Петрович, задержись ненадолго. У меня к тебе просьба, – сунув руки в карманы штанов, сказал я.
– Говори, Антоша. Чем смогу, помогу, – с улыбкой ответил захмелевший Петрович, – только, ради бога, не проси меня остаться здесь на ночь. Я не хочу отмечать праздник в этом склепе. Я и так тут бываю чаще, чем у себя дома.
– Нет, нет, – торопливо проговорил я, – я лишь хочу, чтобы ты получше осмотрел труп девушки.
– Вчерашнюю-то? А что с ней не так?
Я не знал, как сказать Петровичу о том, что с ней все не так, что она открывает глаза и сбрасывает с себя простыню. Но вдруг он сочтет меня сумасшедшим?
– Пошли, – сказал я.
Я пошел по коридору, и Петрович, тяжело вздохнув, поплелся за мной. У двери в холодильник я остановился, загадочно взглянул на старого патологоанатома и резким движением распахнул тяжелую дверь. Лампы замигали, а потом разгорелись, осветив все вокруг ярким, холодным светом. Все здесь было точно так, как утром. Напомаженный труп мужчины мирно ждал своего часа, а тело Жанны лежало с открытыми глазами. Простыня валялась на полу. Я подошел к телу, взял руку и легко согнул в локте.
– После смерти прошло уже много часов, а трупное окоченение все не наступает.
Петрович подошел к Жанне, пощупал ее руки и ноги, а потом закрыл ей глаза, положив на них марлевую повязку, чтобы они не открывались больше.
– Нашел из-за чего нервничать, Антошка! Расслабься и оставь уже в покое эту горемычную девчонку, пусть лежит себе. Окоченеет еще. Бывает так у некоторых. Химические процессы в теле затормозились, вот и все.
– Она простынь с себя скидывает, Петрович! – внезапно выпалил я, и голос мой прозвучал обиженно, – я ее накрываю, потом прихожу – простынь на полу валяется. Как это так-то?
Петрович несколько долгих секунд смотрел на меня очень серьезно, а потом рассмеялся – так громко, что я вздрогнул.
– Ох, Антошка-Антошка. Ты ведь уже давно здесь ошиваешься. Мог бы понять, что тут везде стены дырявые, вентиляция вся сгнила. Да тут такие сквозняки бывают, что с меня халат иногда сдувает! А крысы? Иная так высоко прыгает, что, глядишь, до потолка достанет. Да-да, тут у нас так, поэтому мы никого из покойников не накрываем.
Петрович поднял мою простынь с пола и небрежно бросил ее на тело Жанны.
– Чего ты с ней, как с грыжей, носишься? Понравилась что ли? – спросил Петрович.
– Что за глупости ты говоришь? – буркнул я в ответ и вышел из холодильника следом за стариком.
Мы шли друг за другом по узкому, темному коридору, и тут Петрович резко остановился и заговорил, обернувшись ко мне:
– А что ты фыркаешь, Антоша, бывает ведь такое. Любовь – странное чувство, оно и вправду больше похоже на сложную химическую реакцию, чем на что-то, поддающее объяснению. У влюбленного человека мозг плавится, как будто на него кислотой полили. Влюбившись, он думать начинает сердцем, глазами, половыми органами, но точно не головой. И ничего с этим не поделать. Так было и так будет.