– Она сама отказалась от моей любви, Петрович. Она взяла и прогнала меня! Сказала, что останется с Василиском! Зачем же я буду навязываться?
– Нет, это не она отказалась от тебя, а ты отказался от нее. Пусть все это звучит, точно сказка: вампиры, драконы… Но то, что делает этот самый ее Василиск – это ведь бесценно, Антоша. Он заблудшие души к нормальной жизни возвращает!
– Но вот ведь как выходит – заодно он принуждает всех очищенных вампиров до конца жизни подчиняться себе!
– Они не подчиняются. Они благодарят, причем, судя по всему, искренне, раз готовы умереть ради него.
– Получается, все одно к одному! Какая–то кабала, пусть и искренняя, – огрызнулся я.
– Это не ты говоришь, Антоша. Это твоими устами говорят обида и ревность. А может и страх! – тихо проговорил старик.
– Да, конечно, ты ведь меня лучше меня самого знаешь! – насмешливо воскликнул я.
– Не тебя, а себя, – вздохнул Петрович.
Он замолчал отвел глаза, лицо его стало грустным, на глазах блеснули слезы. Видимо, он надеялся, что я не замечу этого, но я заметил, и мне стало стыдно за то, что я, сам того не желая, обидел старика.
– Ты чего это, Петрович? Ну? – с тревогой спросил я, смущенно поправляя очки.
Он вдруг как-то странно, неестественно всхлипнул, прижал морщинистые руки к лицу и разрыдался.
– Я налью тебе чай, – растерянно проговорил я, – Ты выпьешь и придёшь в себя, успокоишься. Я наполнил чайник водой из-под крана, включил его, а сам промыл кружки и бросил в них по чайному пакетику. Залив их кипятком, я поставил кружки на стол. Петрович к тому времени уже вытер слезы и смотрел припухшими глазами прямо перед собой.
– Ты сам никогда не был зависим от чего-либо. И, вероятно, не жил с зависимым человеком. Да?
– Меня воспитывала бабушка. У неё были две зависимости – она не представляла жизни без вязания и без нравоучений, – попытался пошутить я, но вышло не очень смешно.
Петрович промолчал, а потом заговорил – эмоционально, страстно, брызжа слюной:
– Вот поэтому ты воспринимаешь зависимость, как блажь. Только это не блажь, не слабоволие, а самая настоящая болезнь. Я это тебе, как человек с зависимостью говорю. Если бы мне в жизни встретился человек (или не человек!), способный избавить меня от страсти к водке, я бы до конца своих дней целовал ему пятки. Я не шучу. Но такого человека, увы, нет.
Он встал, пошатываясь, дошел до своего пальто, висящего на вешалке у двери, порылся в карманах и достал оттуда очередную бутылку. Подойдя к столу, он налил рюмку до краев и тут же залпом выпил ее. Не выпуская бутылку из рук, старик сел на диван и, нежно поглаживая округлое стекло, сказал:
– Вот она, вся моя жизнь. В ней, в этой бутылке – все мои мечты, радости, цели, все мои прошедшие годы, Антоша.
Мне было больно смотреть на него. Петрович был умным, достойным человеком. При желании, он бы мог многого добиться в жизни, и, получается, он сам прекрасно понимал это. Я с трудом сглотнул ком, стоящий в горле и мешающий мне говорить.
– Самое печальное, что я ведь ничего не помню, Антоша. Ничего из своей жизни не помню – все растворилось в алкогольном дурмане. Ничего мне не остается больше, как допиться до смерти…
Лицо Петровича потемнело, густые брови сошлись в одну сплошную линию. Я подсел к нему ближе и похлопал раскисшего старика по плечу.
– Еще не поздно все исправить. Я помогу тебе! Хочешь?
Петрович тяжело вздохнул, посмотрел на меня мутными, почти прозрачными глазами и сказал:
– Хочу. Но при одном условии – если ты сейчас оставишь меня здесь одного и отправишься помогать своей возлюбленной. Ничего не бойся. Знай, что она нуждается в тебе, как никогда. Василиск василиском, а любимый мужчина – всегда самый смелый и сильный защитник. И помни, еще не родилась та женщина, которой не нужно рядом сильное мужское плечо!
От его слов все у меня внутри встрепенулось, и на душе вдруг стало легко. Человечесие мысли и чувства склонны спутываться в клубок. Хорошо, когда кто-то рядом может своей мудростью и добрым словом помочь распутать их. Я широко улыбнулся тому, как все стало вдруг ясно и понятно, а Петрович встал, бросил мне на колени мою куртку и, едва дождавшись, пока я застегну молнию, потащил меня к двери. Но открыв ее, он вдруг замер на месте. Перед дверью стояли мужчины в черном. Один из них достал из-под пальто кинжал и всадил его по самую рукоять старику в живот. Я закричал, поймав его, падающего на пол. По заношенному свитеру Петровича потекла темная кровь, закапала крупными каплями на пол.
– Петрович, миленький! – пробормотал я, касаясь дрожащими пальцами впалых, покрытых жесткой щетиной щек.
Старик был мертв…
Смерть наступила практически мгновенно. Он только захрипел, и все… Лицо Петровича вмиг побледнело и стало спокойным и отрешенным. Глубокие морщины расправились, и он будто помолодел.
– Петрович! Петрович! – повторял я, как заведенный, тряся старика за плечи.