Четверо каликов идут, сами куда не ведая. Шепот дороги слушают ушами лохматыми. Лица путников встреченных дырявыми улыбками щупают. Четверо их. Свела судьба без спроса, без ведома, на одну дорогу поставила, хлеб общий жевать наказала. Вот и идут, странствуют вместе. Один у них попутчик — дорога, что ни начала, ни конца не имеет. Она советчик им, она хозяйка им. В её власти четыре калика горемычных. Захочет дорога, к людям добрым-хлебосольным выведет, наедятся тогда калики от пуза, будут весь день в лужке сочном-пахучем лежнем лежать, тенью от древ высоких наготу прикрывать, в брюхах еду утрясать. А захочет дорога, — погубит странников убогих. Мало ли мест лихих, топей коварных, да чащоб дремучих. Оттого молятся каждый божий день калики дороге, той дороге, что ни начала, ни конца не имеет. Матерью своей называют, владычицей всесильной. Простить их просят, милостивей быть к страдальцам бездомным.
Идут калики, и невдомёк им сирым, что по следу ихнему, по тому следу, что от речей путанных остаётся, крадётся кто-то. Крадётся, слова-осколки пальцами тонкими подбирает, в уши нежные кладёт. Оттого в ушах тех, ушах, что будто завитки кружевные, стоны да хрипы, стенания матерные да рыганья каликов неказистых раздаются.
А идёт по их следу, что словами-раскоряками проложен, Дева юная да тонкая.
Дева эта видела свой смех во ртах чужих прохожих, слышала, как растут волосы у неё на голове, и считала, что имя её утонуло в реке, которую ей как-то довелось переплыть.
Дева эта родилась от матери, у которой на губах вместо поцелуев цвели осколки остывшей любви. Родилась Дева от отца, который исчез, оставив в напоминание о себе лишь пронзительный свист. Мать рассказывала, что отец любил часами сидеть на крыше их дома, смотреть тоскливым взором вдаль и громко свистеть. Как-то раз он полез на крышу, и с тех пор ни одна живая душа его не видала. Где пропал, куда подевался — всем миром искали, да ни с чем остались. Только свист продолжал литься звонким ручьём откуда-то сверху. От свиста отцовского и родила мать ещё одну дочь и одного сына. Деве, сестру и брата.
Так и жили вчетвером. Сестра и брат Девы, свистом зачатые, росли быстро и вскоре стали старше Девы, а затем и старше матери своей. Мать же когда узнала об этом, извести их задумала. Думала мать, что сестра и брат так быстро из-за свиста растут, из-за того свиста, что над горищем льётся-проливается, души их тревожит. Стала она Деву подговаривать — как брат с сестрой заснут, надо им в уши воска накапать, чтобы залепил он путь к свисту, глядишь — и помрут. Долго-долго Дева совестью мучилась, слезами омывалась, но матери родной не могла не покориться. Как ночь настала, подошла мать к ложу сына своего, а Дева к постели сестры своей, у обоих в руках свечи восковые, капающие. Стала мать сыну воском в уши капать, а Дева слёзы горькие над сестрой льёт, и капли эти вместе с воском в уши текут. Наутро смотрят — сын матери, брат Девы, мёртвый-холодный в постели скрючился, а у сестры Девы слезы, что вместе с воском капали, воск-то растопили, да внутрь её пролились, от них она и понесла. Сидит, пузо большое да круглое руками чешет, улыбается.
День-деньской кручинилась Дева, как дальше жить не знала, не знала, как в глаза своей сестре смотреть, да младенцу будущему, который от слёз её во чреве сестры народиться вздумал. Думала-гадала день весь, ночь всю, а как следующее утро над домом их замерцало, встала да и пошла вон со двора. Лишь только свист отцовский, невесть откуда заливающий провожатым ей был.
Стала Дева странствовать-скитаться, мир рассматривать. Да всё больше в горе и лишениях пребывала, считала себя сиротою покинутой, душою безродною называла. Да вот ещё беда с именем её стряслась. Утонуло имя, навсегда в реке мутной скрылось. А как оно на белом свете без имени жить? — одни маета и страдания.
Как-то спала Дева в придорожной траве, под голову стрёкот сверчка подложила, мерцанием звёзд дальних накрылась. Слышит вдруг, будто ропот чей-то до неё доносится. Словами кривыми говорит будто кто. Подняла голову Дева, вокруг себя оглядывается, только не видит никого. Снова успокоилась, в сон идти собралась, как тут опять речь чья-то ухабистая ей в уши полезла. Дева уже и не знает, что делать, стала вокруг себя руками по траве шарить. А под ладонями слова-осколки каликов катаются, пальцы колют, они-то в уши Девы и закатывались, оттого звуки всякие ей слышны были. Стала Дева эти осколки собирать, да в уши класть, и зазвучали у неё речи каликов косоротых. Слушала-слушала Дева речи эти и решила по следу за каликами идти. Давно уже идёт, слова их увечные подбирает, скоро, того и гляди, догонит Дева юная каликов неприкаянных.
А калики идут. Ступнями босыми дорогу щупают, пыль поднимают. Дорога лесом косматым ведёт их. Ветки, сучками поросшие, головы их гладят всклоченные. Струпья на шеях ухмылками колосятся, птахам лесным подмаргивают. Звери дикие, в чащобах одуревшие, ревут вслед им криком утробным.