Сидит Дева, плачет-стенает, долго-долго, так долго, что забылась она в мареве беды своей коростной. Истома чёрная на чело её длань когтистую опустила, мир светлый собой заслонила. Не видит Дева, что вокруг неё происходит-творится, — а вокруг неё от слез, что во зле пролиты, тёрн колючий из земли продрался. Везде, где слёзы Девины упали — тёрн лезет, от самого родительского порога до полянки белоглазой. Та полянка вся-вся тёрном шипастым покрылась, ибо вся слезами горькими полита была. Только не знает ничего этого Дева, а чудится ей в грёзе брехливой, будто брат с сестрой одумались-раскаялись и зовут её возвернуться к ним, дому родному поклониться. Вскакивает Дева на ноги, опрометью назад бежать стремиться. Да ведь тёрн острый навкруг! Бежит Дева, несётся, а тёрн её тело шипами лижет, в плоть впивается, рвёт тело белое-мягкое на клочки-кусочки. Кричит Дева, да остановиться не может — так желание велико брата с сестрой обнять.
Нет, не добежала Дева до дома родительского, за грезой шелудивой не угналась, разорвал её тело терн коварный, а куски ветры развеяли, а кровь, из Девы пролившеюся, солнце высушило. Так не стало Девы. Лишь дитя её спаслось, выкатилось из чрева лопнувшего, ногами шаткими об землю опёрлось и припустило бежать. Куда бежит-то, ведь не рождённое оно, в материнском пузе не выношенное? Вестимо куда, все дети не рождённые в один край стремятся. В деревню, где дети старолицые, наперсники их. Вот и Девино чадо туда добралось. Вбегает оно в деревню, меж дворами пробирается, дом ищет, где заночевать ему. Входит в дом приглянувшийся и видит дитя это, что на одной лежанке четверо доходяг сивобородых глаза жмурят, а рядом дети-баюны прикорнули, но сбоку, с одного, есть ещё места чуточку. Прижимается дитя к дремлющим, само засыпает. И видит оно во сне чужом, том сне, чьими соками теперь питается, четверых весёлых-здоровых мужиков, жизни радующихся, что по полям, по лесам ходят, песни поют, бражничают да балагурят, и только одна дума лица их омрачает… О том дума та, что где-то впереди по дороге идёт дева красоты неимоверной, доброты неисчерпаемой, и хотят странники догнать её, с собой позвать, но сколько не идут-спешат, а всё она далеко.
Видать, и не догонят уже никогда…
Тишина ночи лопнула, и в образовавшуюся прореху выпал покатый шар первого удара. Допотопные часы, пригвождённые к стене, праздновали полночь.
Шар мигнул тусклым светом, выражавшим отчаяние раздробленной на отрезки вечности, и разбился об пол, обдав всё окружающее глухой волной механического рокота. Волна эта покатилось до кровати, на которой спала Старуха. Нестойкий сон вмиг скукожился, оставляя свою владелицу один на один с ночью.
Старуха напрягла седые космы. Разрезала веки, уперев в плоть тьмы запылённые глазницы.
Также тускло мигнул шар второго удара. Новая волна рокота чиркнула по её ногтям, окончательно отгоняя вожделенное забытьё.
Теперь она ждала, когда кончится бой.
Третий удар… четвёртый… пятый…
Она считала мелькающие шары, чтобы не бояться ночи. Шестой… седьмой…
Ей вдруг подумалось, что часы не престанут бить вообще. И от этой мысли стало тоже страшно. «Шестерёнка какая-нибудь сломалась. Что тогда делать?» Часы будут бить постоянно, каждую секунду. Ведь ни за что не дотянуться до них, а дотянется, всё равно не сможет остановить. Изо дня в день Старухе придётся жить с этим механическим рокотом. У неё станет болеть голова, уши, начнёт шалить сердце. А шары ударов будут раз за разом разбиваться об пол, окатывая её ровным гулом.
Десятый удар. «Батюшки, хоть бы перестали». Одиннадцатый… Усталая щека затрепетала на подушной наволочке, ожидая скорой развязки.
Двенадцатый шар вышел совсем не таким, как одиннадцать предыдущих. Большой яркий, он хватился об пол, подняв вокруг себя массивную волну раскатистого удара, от которой задребезжали стены и окна. Волна рухнула на Старуху. Рокот облизал её тело, ероша каждую морщинку. Одна струя гула достигла гениталий, отчего там стало щекотно.
Часы напоследок плюгаво грюкнули и умолкли. Прореха в тишине сомкнулась, не оставив даже шва, в напоминание о недавнем буйстве звуков.
Но сон не возвращался, забившись в щель между секундами, он с беспокойством наблюдал за хозяйкой. А она слушала, только теперь не бой часов, она слушала своё тело. Где-то там, глубоко, под зарослями морщин и пигментных пятен, шло невидимое действо, порождённое странным двенадцатым ударом. Неизвестный зуд катился по костям и жилам, пробуждая забытые чувства.
Было страшно и сладко одновременно. До самого утра она так и не сомкнула глаз.
Старуха жила одна. Когда-то у неё были два сына и муж. Мальчики — Миша и Стёпа, родились с дырявыми судьбами. В детстве братья представляли себя водой, а когда повзрослели, поняли, что они песок. Старший — Миша, рос задиристым и бескорыстным, Стёпа же не рос вообще, только подрастал. Миша любил ветер и щёлканье пальцев, Стёпа обожал не узнавать себя в зеркалах.