Ребенок проницательно вглядывался в размытого, безликого призрака, трепещущего в предвкушении свободы, и прошлое в кругу камней обретало четкие очертания: дюжина ведьм напевали над скованными цепями мужчинами, — один облачен в волчий мех, второй окутан в белый саван, — по земле неровным кругом растекалась кровь, окрашивая в алый босые ступни женщин. И пока звучала их песня первый мужчина извивался на земле, пытался сбросить с себя черную шкуру, которая иголками впивалась в кожу, его кости трещали, ломаясь, и липкий хруст отражался от серых камней. Он кричал до тех пор, пока его голос не оборвался волчьим воем. Второй мужчина наблюдал за ним, не выказывая ни жалости, ни страха, он жался спиной к холодному монолиту и покорно ждал своей участи. Как только смолкла ведьмовская песнь, ночь прорезал ослепительный солнечный свет. Его колючие лучи коснулись тела мужчины, кожа почернела, как опаленный пергамент, и вскоре ветер развеял прах среди деревьев.
— Шинда, — ахнула ведьма. — Только не эти оковы!
Она бросилась к сыну, но невидимая стена преградила ей путь. Женщина отчаянно ударила по ней руками, воздух дрогнул в мелодичном звоне, но мальчик не услышал материнского крика.
Он крепче сжал пальцы, призрак затрепетал, утратил свои угловатые формы, заклубился словно грозовое облако и его нутро озарилось всполохами бирюзового света. На миг яркая вспышка ослепила ведьму и вскоре в мир медленно вернулась привычная ночная тьма, а вместе с ней тревожно застрекотали сверчки и гневно хлестнул по траве пробудившийся ветер.
Женщина растерянно огляделась. Стена больше не преграждала ей путь, но ведьма не спешила к сыну, склонившемуся над волком. Её взгляд выхватил из полумрака скрюченный силуэт старухи, наблюдающей за мальчиком. Ведьма подняла с земли камень и бросила его в незваную гостью. Она знала, что не причинит ей вреда, — камень распался пылью едва преодолев полпути, — но смогла привлечь внимание.
— Убирайся, Саит! Сегодня никто не уйдет с тобой!
Старуха оскалилась в злой усмешке.
— Никто, — эхом повторила она.
От ее голоса — звонкого и молодого — по рукам ведьмы пробежали морозные мурашки.
— Сегодня не заберу. — Старуха подошла ближе, зловещая улыбка не сходила с ее тонких, обветренных губ. — Сегодня этот ребенок сломал очень древние оковы, — щедрый подарок. Вскоре я выпью сотни невинных душ, которые падут от рук, клыков и когтей озлобленных и отныне свободных существ.
Старуха блаженно прикрыла глаза и потянула горбатым носом затхлый воздух болот:
— Он даже подарил мне всех детей Эрии. Но стоил ли один единственный зверь такой кровавой дани?
Саит вытянула руку и с ее распростертой ладони наземь осыпался черный песок.
— Я не заберу ребенка ни этой ночью, ни следующей. Я подарю ему еще несколько лет рядом с этим зверем. Но каждый раз, когда твой сын будет смотреть в его глаза, он будет видеть лишь души тех, чьими жизнями пожертвовал и чьими однажды пожертвуешь ты. Не бойся, он никогда не станет тебя ненавидеть, но скорбь разъесть его сердце быстрее, чем кровь Эсмеры
Ведьма хранила молчание, внимая пророчеству Смерти. Повисла тяжелая тишина. Старуха криво улыбнулась и обратила свой взгляд к ребенку, — он посмотрел на нее в ответ, бесстрашно и сердито.
— Больше всего в этом мире Эсмера любила людей, и отчаяннее всего мечтала о сыновьях, — задумчиво произнесла Старуха. — Поэтому они такие — всемогущие, как она, но слабые телом, как ее некогда любимые люди.
Саит глухо усмехнулась:
— Они такие, потому что я никогда не позволю её мечтам осуществиться.
Шеонна часто вспоминает этот день. Несмотря на жуткие события, которые ему предшествовали и пугающую ночь, которая его сменила. Она говорит, что утро с которого начались наш долгий путь и новая жизнь было сказочно красивым. Гехейн встретил нас теплом восходящего солнца: лучи золотили листву над головой, разгоняли серый предрассветный туман, играли на бурлящей поверхности каменистого ручья. Но я этого не запомнила.
Не запомнила ни тёплого приветливого солнца, ни освежающей прохлады ручья, ни стайки головастиков, отпрянувших прочь от ладоней. Всё, что я запомнила — кровь, тонкими паутинками вымываемую из обрывка ткани в моих руках.
— Не стоило нападать на тех людей, — мой тон прозвучал обвиняющее.
Я приложила мокрую тряпицу к ране Ария. Он недовольно заскрипел зубами. Струйки речной воды, смешиваясь с необычайно темной кровью, заскользили по его груди, вычерчивая изгибы и линии мышц. Тамиру восстанавливался быстрее обычного человека, — глубокая колотая рана под ключицей уже едва кровоточила, — но потребуется еще несколько дней для того, чтобы он смог безболезненно двигать рукой.
— Это единственное, что сейчас волнует тебя? — раздраженно поинтересовался Арий.