Я задыхалась от радости, мне хотелось наградить Джаспера, чем только он пожелает, поскольку я была в неоплатном долгу перед ним.
— Все в порядке, госпожа, — сказал он.
Эдвин смеялся. Я возблагодарила Господа за то, что мой сын может смеяться. Потом он увидел мое лицо и стал серьезным. Представляю, как я в этот момент выглядела: бледная и трясущаяся.
— Все в порядке, мама! — сказал Эдвин. — Я не порвал камзольчик. А вот шапочка…
Упавшая с головы шапочка валялась на земле. Джаспер спустил Эдвина с рук, и он немедленно надел шапочку.
У него был слегка смущенный вид.
— Шапочка испачкалась, мама, но ничего, Салли ее почистит.
Мне хотелось разрыдаться от облегчения, от благодарности. Я была близка к истерике. Мой любимый мальчик в безопасности! Я чувствовала себя так, будто пережила тысячу смертей, а он считал, что меня волнует его шапочка!
Мне хотелось схватить сына на руки, прижать к себе и потребовать от него больше никогда не рисковать жизнью.
Джаспер начал бранить его:
— Никогда не позволяйте пони так вести себя! Он обязан слушаться хозяина. Чему я вас учил?
— Знаю, Джаспер, но я не смог удержать его.
— Никаких» не смог» не должно быть, господин Эдвин. В седло!
Я попыталась протестовать, но Джаспер сделал вид, что не слышит меня.
— Ну, вперед! Дайте ему воли, пустите во весь опор!
Потом Джаспер посмотрел на меня.
— Другого выхода нет, госпожа. Неужели вы хотите, чтобы он больше никогда в жизни не решился сесть в седло? — Заметив, что я все еще дрожу, он взглядом выразил сочувствие. — Дети не знают страха, госпожа. Вот почему таким делам нужно учиться смолоду. Он даже не понял, что случилось. И это к лучшему.
— Джаспер, пригляди за ним.
— Ага, госпожа. Я еще сделаю из него наездника. После этого события между нами завязалась несколько странная дружба. Я заметила, что время от время Джаспер посматривает на меня. Конечно, он осуждал мои роскошные платья — дьявольские ловушки, как он их называл. Но он уважал мою любовь к ребенку, знал, что я считаю его наставником Эдвина, и гордился этим.
Однажды, когда мы находились в конюшне вдвоем, он обратился ко мне, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.
— Хозяйка, — сказал он, — я бы хотел кое-что сказать. Мне уж не первый день хочется.
— В чем дело, Джаспер? — спросила я.
— Это насчет вашего мужа. Его здесь застрелили… недалеко отсюда. Я кивнула.
— Так я хочу, чтобы вы знали: я к этому руку не приложил.
— Джаспер, — сказала я, — он приехал сюда, сознательно рискуя. Он изображал из себя путешественника. Мне нельзя было приезжать с ним. Именно из-за меня его и разоблачили.
— Все это так, госпожа. Вы показали свою истинную натуру и не были такой женщиной, которая служит Богу, как положено, ну, а я рассказал тем, кому следовало знать, и они приехали посмотреть. Но они ничего не делали. Его не из-за этого застрелили. Я хочу, чтобы вы знали, госпожа, что ни я, никто другой из моих друзей не сделали тот выстрел, который убил хозяина Эдвина.
— А ты знаешь, кто стрелял? Он отвернулся:
— Я только хочу сказать, что это не моих рук дело.
— Так это не связано с тем, что он был… врагом?
— Это сделали не мы, госпожа. Вот все, что я могу сказать. Да нам и незачем было убивать его. Нам бы нужнее было его допросить, а не убивать.
— Ты знаешь, кто это сделал, Джаспер?
— Не мне вам это рассказывать, госпожа. Просто я хочу, чтобы вы не думали, будто я один из тех, кто виновен в убийстве отца вашего мальчика.
— Я верю тебе, Джаспер, — сказала я. И я верила ему.
Из близлежащих городов поступали тревожные вести. Говорили, что в трущобах Сент-Гиля возникла чрезвычайно опасная форма бубонной чумы, быстро распространившаяся по всей столице и за ее пределами. Люди падали прямо на улицах и лежали там, умирая, поскольку никто не решался приблизиться к ним.
Мы были очень встревожены, так как в Лондоне находились лорд Эверсли, Карлтон и дядя Тоби, от которых не поступало никаких известий.
Каждый день мы узнавали ужасные новости. Все, кто имел возможность покинуть столицу, покинули ее. Королевский двор тоже выехал из столицы, и были изданы строжайшие распоряжения с целью предотвратить распространение мора.
Леди Эверсли была вне себя от беспокойства.
— Почему они не возвращаются? — вопрошала она. — Они не настолько глупы, чтобы там остаться. Что это может значить?.. Ведь не все же… — в отчаянии продолжала она. — Это не могло случиться сразу со всеми троими. Неужели мы прожили все эти годы в изгнании лишь для того, чтобы здесь пережить такое?
