– Вперёд, Родор! – скомандовала Лэоэли, резко отвернувшись от него.
– Лэоэли! Постой!
Лэоэли не оборачивалась и не отвечала.
– «Тогда догоняй нас!» – это твои слова?.. Или той другой, зеленоглазки, которая прячется в тебе?
Лэоэли остановилась.
– Повтори, что ты сказал?
– Чистую правду. В тебе прячется колдунья-зеленоглазка.
Лэоэли рассмеялась. Потом сказала с серьёзным видом:
– Я не об этом. Повтори, откуда ты.
– Из Нет-Мира.
– Ладно, пошли с нами. Только больше не говори о том, чего сам не знаешь, – сказала Лэоэли, не желая принять то, чему уже почти поверила.
– Ожерелье – подарок твоего дедушки?
– Ожерелье? – Лэоэли прикоснулась рукой к разноцветным камешкам на шее, среди которых было больше изумрудных. – Подарок Эфриарда.
– Похоже, я уже слышал это имя.
– Лесовик. Лесовики всех одаривают на Новый Свет.
– Эфриард подарил тебе ожерелье на Новый Свет?
– Не помню.
– Помнишь. Вижу, что помнишь… Красивое.
– Не хочу врать… и не хочу больше говорить об этом.
– Покажешь мне знаменитые дорлифские часы?
– Отведу Родора домой, и сходим на площадь… Вон мой дом.
– А ферлингов держите?
– Нет. У нас только Родор. Фэрирэф любит собак. Всегда любил.
Дэниел заметил, что его спутница назвала своего дедушку по имени и что в голосе её был оттенок холодности.
– Почему Фэрирэф? – спросил Дэниел и был поражён ответом.
– Часы, которые ты хочешь увидеть, для него всё. Понимаешь? Всё.
– Наверно, понимаю. Если ты не хочешь пойти на площадь…
– Нет, пойдём. Часы стоят того, чтобы на них взглянуть… А вообще-то, на них надо почаще смотреть, чтобы не потерять время… Зайдём к нам?
– Родор не против? Я же для него чужой, как и Мэт.
– Уже не чужой. Родор, иди к себе. Проходи, Дэнэд.
«Часы для него всё», – повторил в уме Дэниел, как только оказался в передней, где взор его отняли у всего другого подсвечники. Они были прилажены к левой и правой стенам передней и к стене коридора напротив входа в дом. Это были подсвечники, сделанные из серого с голубым отливом камня в виде часов, тех самых дорлифских часов. Над их мёртвыми циферблатами возвышались серебристые ферлинги. Роль светящегося камня, о котором рассказывал Семимес, выполняли свечи, но сейчас они не горели. Дэниел потрогал подсвечник, голову ферлинга.
– Красиво ночью смотрится? – спросил он.
– Красиво… и страшно. Пойдём в гостиную.
Пока они шли по коридору, ещё два ферлинга, охранявшие застывшее время, встретили и проводили Дэниела… «Часы для него всё», – снова подумалось ему, когда он шагнул в просторную, наполненную светом неба гостиную. На стене напротив двери, над камином, висели рисунки и чертежи часов: их лицо и их изнанка – механизм. Каждый рисунок (их было не меньше десяти) окаймляла тонкая серебряная рамка… А по кругу гостиной на стенах – подсвечники…
– Один, два, три… – принялся считать их Дэниел.
– Двенадцать, Дэнэд. Не считай – голова от них закружится, – сказала Лэоэли. – Побудь здесь, а я за бабушкой схожу. Она или на кухне, или у себя в комнате.
Дэниел подошёл ближе к камину, чтобы рассмотреть рисунки… Очень скоро ему отчего-то сделалось не по себе. Ему показалось, что в рисунках стало что-то меняться, будто нити и узоры, оставленные на листах карандашом, ожили. «Они говорят, – подумал он. – Они… хотят что-то сказать мне». Дэниел впивался глазами то в один, то в другой рисунок, стараясь понять, что они говорят ему. И с каждым мгновением силы покидали его… Дэниел открыл глаза: над ним склонилась… «бабушка моей колдуньи?»
– Добрый день, – сказал он слабым голосом.
– Выходит, не совсем добрый, коли на ногах не стоишь, – сказала женщина с большими зелёными глазами («да, бабушка моей колдуньи») и иссиня-чёрными волосами. – Глотни настойки грапиана – вот, Лэоэли принесла.
Дэниел приподнялся и отпил из чашки прохладного горьковатого напитка и сразу почувствовал, как по жилам его побежала огненная сила. Через несколько мгновений ладони его и стопы будто запылали.
– Круто! – сказал Дэниел и поднялся на ноги. – Я Дэн.
– А меня зовут Раблбари. Я бабушка Лэоэли.
– Красивое имя, и красивое лицо. Нет, похоже, наоборот: красивое лицо и красивое имя, – соскочило с языка Дэниела то, что только что попросилось на язык, и мысль не успела вклиниться в этот процесс. – А глаза наполнены печалью. Отчего глаза Раблбари так печальны?
– Дэн, может, ты присядешь? – Лэоэли указала на кресло.
– Нет, Лэоэли, мне не за чем присаживаться… Лэоэли?! – Дэниел как-то странно посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Раблбари, потом – снова на неё.
– Я крашу волосы. Цветочным и древесным настоями, – сказала Лэоэли в ответ на его удивление, – чтобы не быть той, которую ты назвал колдуньей.
– Зеленоглазкой? Так она всё-таки прячется в тебе?
– Третьего дня я видела её в зеркале…
– Ну и какая она?
– Какая она, сам поймёшь… если захочешь.
Раблбари покачала головой, дивясь болтовне внучки и её гостя.
– Дэнэд, Лэоэли, давайте-ка я вам чаю с ватрушками принесу.
Лэоэли посмотрела на Дэниела.
– Спасибо, Раблбари. От ватрушек не откажусь, – сказал он.
– Бабушка, тогда накрой нам в столовой.
Когда Раблбари вышла из гостиной, Лэоэли спросила Дэниела:
– У тебя падучая?
