Увидев лицо Мартина, стоявшего поначалу несколько позади, Бейл заметно вздрогнул и отпрянул и, поднеся ко рту прижатые ладонь к ладони руки, произнёс шёпотом, вдохновенно и трепетно:
– Мой дорогой Ли, ты гений!.. ты потусторонний гений!.. ты ясновидящий гений!
Затем он приблизился к Мэтью и, взяв его за плечи, обратился к гостям:
– Прошу вас, друзья, не говорите больше ни слова!.. чтобы потом не извиняться за неискренность.
– Какая к чёрту неискренность?! – не смог сдержать возмущения Мэтью. – Мы друзья Дэниела и Кристин, и Мартин сказал вам об этом по телефону. И вы без колебаний дали согласие на встречу.
– Постойте, постойте, молодой человек, – мягко заговорил Бейл. – Прошу вас, не горячитесь. Вы неправильно поняли меня. Очевидно, я не дал вам шанса точно воспринять мои слова. Я не спорю: несомненно, вы друг Дэниела и Кристин, я знаю это из её слов. Отлично. Но прошу вас, не говорите о вашем спутнике, которого вы представили мне как Мартина.
– Что за бред? – сказал Мэтью и в недоумении посмотрел на Дэниела.
– Мэт, подожди, – остановил его тот и обратился к Бейлу: – Пожалуйста, господин Бейл, продолжайте.
– Не сейчас, друзья мои. Если позволите, продолжим нашу беседу минут через сорок, а на это время примем обет молчания.
Друзья переглянулись, и Дэниел сказал, пожав плечами:
– Воля ваша.
– Вот и чудесно.
…Бейл остановил машину вблизи старого многоквартирного дома, фасад которого давно соскучился по добротному макияжу. Разбитые ступеньки лестницы, по которой вслед за Бейлом поднимались Мэтью и Дэниел, облупленные перила и стены – всё противилось прикосновению рук и глаз и говорило о бедности и безразличии. Остановились на третьем этаже.
– Впервые я вошёл в эту дверь, когда мне было четырнадцать, и в то же мгновение я очутился в пространстве и времени, которые без преувеличения могу назвать счастливыми для меня. Прошу вас, – сказал Бейл и пропустил гостей вперёд…
Стены и потолок комнаты были словно облеплены осколками старых зеркал. В каждом осколке отражалась… жизнь (чья-то или чего-то)… смерть (чья-то или чего-то)… жизнь, переходящая в смерть… смерть, переходящая в новую жизнь… фрагменты… фрагменты… фрагменты того, что могут увидеть глаза, что может осязать кожа, что может уловить интуиция и дорисовать воображение, что может чувствовать душа, чистая душа, болезненная душа…
Бейл до поры не проронил ни слова: ждал, когда глаза гостей насытятся, а главное – когда один из них увидит, словно в зеркале, свою новую одноглазую маску, а другой станет свидетелем этого и поймёт, почему этот господин произнёс слово «неискренность».
– Дэн, подойди, – сказал Мэтью без оглядки на то, что в присутствии Бейла называет друга, которого ранее представил ему как Мартина, его настоящим именем. – Смотри. (Кивком головы он указал на одну из картин.)
Дэниел замер в изумлении: в осколке зеркала, написанном на стене, словно отразились и запечатлелись мгновения после аварии, той самой, которая отняла у него прежний облик. И душа его вновь словно зависла над шоссе… над Лэоэли, Мартином, Сэмюелем, Эндрю, над самим Дэниелом, его телом, безразличным к прикосновениям жизни. Сверху крупным планом – прежде он не мог бы и представить такого, но теперь видел, и это не было обманом зрения, он смотрел и видел, и чувствовал – сверху над живыми и мёртвыми – два лица: одно его, Дэниела, кисейное, словно дымка, с чертами-складками кисеи… обретает черты другого, Мартина, которые вот-вот, на глазах у созерцателя переплетутся и слепятся в телесную оболочку, живую телесную оболочку… И глаза: Дэниела – словно явленные изгибами кисеи, словно смотревшие из-за грани этого мира, и Мартина: один – словно реальный, словно живое отражение в зеркале, только один он и реальный, с душой небесно-синего цвета, и другой – словно воронка в зеркальном полотне, словно чёрная бездна, уходящая вглубь, в зазеркалье.
– Теперь я знаю это не только с твоих слов, – услышал он Мэтью и вышел из оцепенения. И обратился к Бейлу:
– Так вы сразу поняли, что я Дэниел?
– А как вы думаете? Такое, – Бейл обвёл рукой стены, – врезается в память раз и навсегда. Ещё мальчишкой я видел эти прекрасные безумные творения десятки раз. Они одновременно притягивали и отпугивали мой разум и мои чувства. Да, я понял, как только увидел вас. Я словно увидел ваше прежнее лицо, без которого в том обрывке зеркала нет этого, теперешнего. А теперь я чувствую… или мне кажется, что я чувствую ваш характер… характер Дэниела, но не Мартина. Быстрые портреты Торнтона, которые всегда сопровождались словесным ковырянием в душе персонажа, научили меня распознавать за движением чёрточек физиономии движение души.
– Господин Бейл, простите меня за неискренность, – сказал Мэтью, признавая справедливость замечания, сделанного Бейлом при знакомстве.
– Нас простите, – уточнил Дэниел.
