Малам с трудом, при помощи своей палки, поднялся и, приблизившись к Зусузу, склонился над ним. И заговорил слабым голосом (даже Семимес не мог ничего разобрать):
– Знаю, что слышишь ты меня, Зусуз.
Зусуз поднял отяжелевшие веки: взгляд его подчинился вопросу, и Малам понял какому.
– Да, ты снова Зусуз. И это упрощает разговор меж нами, ведь друзьями мы слыли некогда и слышали намерения друг друга без слов.
– Это правда, Малам, – затяжно прошептал Зусуз. – Я и теперь знаю, что ты надумал.
– Знать-то знаешь, но по слабости своей нынешней что-то ненароком упустить можешь. Так что предадимся весу и точности слов.
– Валяй, говори.
– Так обернулось, что как воин воина добить я тебя могу и отнять жизнь вовсе.
Зусуз скривил рот: не по нутру была ему эта правда. Малам продолжал:
– Потому взываю не к воину в тебе, но к прежнему другу. Зусуз, мыслю я сохранить жизнь тебе в обмен на время. Тотчас отведи войско своё в Выпитое Озеро и дай полсотни дней мне и Дорлифу. И сам поразмысли над тем, по какой дороге дальше тебе идти.
– Я свою дорогу выбрал, и ведёт меня по ней мой девиз: проникни в суть и подчини. И с неё не сойду. Как воин воину я сказал бы тебе лишь два слова…
– «Убей меня», – сказал бы ты, – угадал Малам.
– …убей меня. Но как прежнему другу говорю: бери три десятка дней, но потом пощады от меня не жди. И везде, куда способен донести меня на крыльях своих Шуш, настанет власть Выпитого Озера. Поразмышлять ты велишь мне, Малам? И я тебе напоследок скажу: где нынче твой пришлый? Потерял ты его, а вместе с ним и надежду на чудо. На том и расстанемся.
Маламу нечем было ответить на эти слова. Это была горькая правда: не углядел он за Хранителем спасительного Слова.
– Три десятка дней – так тому и быть, – сказал он, повернулся и побрёл домой, опираясь на палку и отвоёванную надежду.
(То был второй разговор, никем не услышанные слова которого спасли многие и многие жизни).
Семимес не сразу присоединился к отцу. Но как только два горбуна оказались на расстоянии недосягаемости взоров друг друга, Малам услышал в своём левом ухе родной скрип:
– Отец, почему ты не убил его?
– Сынок, если бы я сделал это, тысячи стоп корявырей подминали бы сейчас под себя дорогу, по которой мы с тобой идём. Ещё одно скажу тебе, Семимес, коли ты спросил. Если бы имел я прямую задумку убить его в бою, не прибегнул бы к помощи сторонней, чтобы не устыдиться этого по прошествии лет.
– Отец, пока я лесом за тобой шёл, мне подумалось: что же теперь с тем другим станется?
– Чёрная сила на моих глазах вышла из него, сынок.
– Я тоже видел эту змеюку.
– И нынче сам он решит незатемнённым разумом, в какую сторону взор свой устремить.
В начале пересудов того же дня в дом, в котором жила Раблбари со своей внучкой Лэоэли, увесисто постучались. Лэоэли открыла дверь.
– Добрых пересудов, дорогая Лэоэли. Как хорошо, что застал тебя, – начал Лутул, и по его лицу было заметно, что он горит желанием сообщить нечто важное.
– Здравствуй, дорогой Лутул. Проходи в дом.
– Нет-нет, я только скажу и пойду. Как человек, недавно обременённый заботой о наших часах, завёл я привычку время от времени проверять, всё ли с ними так, как надо.
– Что-то с часами? – заволновалась Лэоэли.
– Не с часами, а подле них, – сказал Лутул и замялся.
– Что же не так, Лутул?
– Вот начал говорить и, услышав слова свои неуклюжие, усомнился, не понапрасну ли обеспокоил тебя, дорогая Лэоэли.
– Лутул, будь добр, говори, коли пришёл, нечего сомневаться.
– Там, подле часов, человек… из чужих… странный. То ли бродяга, то ли путник издалека. Битый час стоит перед ними на коленях и вроде как плачет, без слёз и без слов.
– Я прямо сейчас на площадь схожу, а ты домой иди и не тревожься, сказала Лэоэли (в голове у неё, непонятно почему, промелькнула мысль о пропавшем Дэнэде) и, попрощавшись с нежданным вестником, побежала взглянуть на странного человека…
Как только она увидела незнакомца (ещё издали), в ней сам собой появился вопрос, а может быть, и ответ на него, и живое любопытство, подогретое этим вопросом, не оставило ей и мгновения на то, чтобы колебаться. Она приблизилась к нему и заговорила.
– Ты тот художник, что нарисовал часы для Фэрирэфа? (Он поднял на неё истерзанный думами взгляд.) Прошу тебя, встань: мне неловко так разговаривать с тобой. И скажи, если можешь, как тебя зовут.
Незнакомец поднялся с колен и сказал:
– Моё имя Торнтон, но здесь я зовусь Тронортом. А тебя как зовут?
– Лэоэли.
– Красивое имя… и глаза у тебя красивые. Скажи Лэоэли, откуда ты знаешь тайну дорлифских часов. Фэрирэф?..
– Он мой дедушка. Но он мне ничего не рассказывал. У нас в доме на стене в гостиной – рисунки часов… твои рисунки. Мой друг, Дэнэд, угадал в них художника, картины которого видел прежде, в Нет-Мире.
– Ах вот оно что. Внук того старика…
– Имя того старика – Нэтэн, он родом из Дорлифа.
Торнтон усмехнулся и тихо, но с чувством произнёс:
– Местечко без места. Так просто: родом отсюда.
