Небо наливалось свежим светом и щедро делилось им с Дорлифом, помогая ему пробудиться ото сна. Домик на окраине селения, что ближе всех к озеру Верент, тоже уже проснулся и погрузился в свои привычные хлопоты. В этом домике, уютном и приветливом, который благоухал по утрам паратом и хлебом из пекарни Дарада и Плилпа, жили и хозяйничали два человека: Малам и его приёмный сын Семимес. Малам, подбрасывая в огонь поленца, подтапливал камелёк. Пламя подрумянивало его довольное оранжевое лицо. Он всегда радовался, глядя на огонь под чайником или котелком.
– За грибочками собираешься, сынок?
– Да, схожу.
– Дело хорошее: грибочков к вечеру зажарим или в молоке потушим. На кусай-траву ненароком набредёшь – посмотри парат, он всегда за кусай-травой прячется, да ты уж знаешь, привык. Соберёшь – ещё подсушим.
– Хорошо, отец.
– Кусай-траву раздвигай палкой, не спеши, а то руки пузырями пойдут, как в тот раз. Парат вместе с грибочками не клади – отдельный мешочек возьми.
– Ладно, отец.
– Хлебушка и флягу с чаем захвати. Да вспышки не забудь, мало ли что.
– Уже положил.
– Глубоко в лес не ходи. И направо, в сторону пещеры Тавшуш, не сворачивай: небезопасно нынче.
– Знаю, отец. Ну, я пойду?
– В случае опасности не суетись – слушай палку: она расстояние измерит и мгновение подскажет. Теперь ступай, сынок.
Девяносто три года минуло с тех пор, как Малам подошёл к первому костру, разожжённому на месте уничтоженного Шорошом Дорлифа. В то трудное время он и решил стать дорлифянином. А когда на эту землю вернулся свет, он вместе с другими дорлифянами принялся возрождать селение, у которого не могло быть иного имени, как только того, которое люди долгие годы носили в своих сердцах и в наименовании своей принадлежности к родине. Место для своего домика Малам выбрал сам, не совсем сам – он посоветовался со своей умной палкой.
Ещё одно важное событие в его жизни произошло шестнадцать лет назад.
Люди не знали, что делать с мальчиком, который был похож и не похож на человека. Он был рождён от дорлифянки и одного из воинов Шороша, которых сельчане называли ореховыми головами. Мать его умерла при родах. За одиннадцать дней до своей смерти ей чудом удалось бежать из логова ореховых голов, откуда ещё никто никогда не возвращался. Место это, бывшее озеро Лефенд, до дна выпитое Шорошом, теперь так и звалось – Выпитое Озеро. От людских глаз оно было закрыто густым туманом, за которым разрасталась сила, исполненная злобы. Люди были в смятении, они страшились, не пригреют ли чужеродное дитя, которое принесёт им беду. Заботило их и то, каково будет этому существу среди других детей, если всё же его оставить в Дорлифе. У всех отлегло от сердца лишь после того, как в Управляющий Совет Дорлифа пришёл Малам и сказал:
– Люди добрые, посмотрите на меня внимательно.
Члены Совета вняли его просьбе, хотя она показалась им странной. Малам продолжил:
– Отдайте дитя мне. Я выращу и выучу мальчика, и он будет жить в ладу с другими людьми, как и я, другие же оценят его по его нраву и поступкам.
– Ты уже выбрал ему имя, Малам? – спросила Фэлэфи, выражая самим вопросом своё согласие передать ему ребёнка.
– Его имя уже третий день витает в воздухе, дорогая Фэлэфи, – с блеском в глазах ответил Малам. – Запишите так: Семимес, сын Малама.
– Так тому и быть, – заключил старейший член Совета Гордрог, заглянув в глаза Тланалту, Фэрирэфу, Суфусу и Сэфэси.
Вернувшись домой с Семимесом на руках, Малам сказал самому себе:
– Это твой сын, Малам, – не забывай об этом никогда.
– Не торопись и не жадничай, сынок, – так Малам учил Семимеса собирать грибы, когда стал брать его с собой в лес. – Срезай по земле – не корчуй.
Но сегодня, будто всё позабыв, Семимес торопился. Согнувшись и напрягая зрение, он, подобно голодному рыщущему зверю, перебегал от одного места, которое выказало две-три бурые шляпки, к другому, привлёкшему глаз жёлтыми или оранжевыми вороночками, и жадно срезал гриб за грибом, пока сумка не наполнилась до краёв. Завидев листья кусай-травы, всегда готовые наказать непрошеного гостя, он пускал в ход палку, чтобы проложить себе путь к заветному кусту парата.
– Кусай меня, кусай – не щади! – приговаривал он своим скрипуче-дребезжащим голосом. – Я тебя не пожалею. На! Получай!
Семимес всегда побеждал кусай-траву: он был вёрткий, как белка. А в тот раз дал ей победить себя, и руки его покрылись пузырями. За несколько мгновений до этого он увидел своё отражение в речной заводи… и разозлился. И, засунув палку за пояс, бросился разгребать кусай-траву голыми руками, чтобы прогнать боль души телесной болью, которой та щедро одаривала его.
Семимес торопился не ради того, чтобы быстрее вернуться домой с добычей, зажарить и засушить её. У него была другая цель.
– Готово, – сказал он, забросав ветками сумку с грибами и мешочек с листьями парата.
