Часовня, стоявшая на обдуваемом всеми ветрами холме у моря, была та самая, на пороге которой в памятную ночь рыдала Ксюша. Заходящее солнце играло на шпиле её островерхой башенки в готическом стиле, пробиралось внутрь через узкие решётчатые окна и бросало желтовато-розовые блики на два саркофага, стоявшие у стен, как и в подвале виллы. На том, что стоял справа от входа, значилось: «Ричард Львович Грей», а на том, что слева — «Граф Дормедонт Александрович Храповицкий».
— Это что шутка такая?! — завизжала Даша. — Видеть вас обоих больше не хочу!
— Просто спроси у него об этом, ладно? Ты ведь встречаешься с ним сегодня после заката, верно? — Ксюша не хотела, но ударения на словах «после заката» вышло само собой.
Даша просто задыхалась от гнева:
— Я…! Я…! Я не только спрошу — я… я… всё-всё ему про вас расскажу! Вы… вы… подлые! — она выскочила из часовни и стала спускаться по тропинке к пляжу.
— Я тоже пойду, — сказал Ман.
— Подожди. Как, по-твоему, можно снять это проклятие? Ты ведь ангел, ты должен знать.
— Ну… как ангел, я могу лишь сказать, что такого рода проклятие способна снять только Любовь — высшая всеобъемлющая Любовь, лишённая всякой человеческой мелочности. Пути могут быть разные, я уже говорил, что не силён в черной магии.
Ксюша рассеяно кивнула. Она села на прогретые солнцем каменные ступени и стала смотреть на море. Ман ушел.
Граф появился через час после захода солнца и выглядел обычным человеком (в отличие от их последней встречи), разве что одетым весьма и весьма старомодно. Он остановился напротив Ксюши и спросил несколько раздраженно:
— Что Вы здесь делаете? Я же просил Вас уехать.
— Я думаю над этим, — отозвалась Ксюша.
— И что же вы думаете?
— Я всё ещё не уверена, что совесть позволит мне уехать без Даши.
— Разве она не едет с Вами?
— Нет. Ваш компаньон прислал ей прочувствованное любовное письмо, теперь её можно будет увезти только связанной и с кляпом во рту. Я одна с этим не справлюсь.
Возникла неловкая пауза, которую нарушил Дормедонт Александрович:
— Что ж, — сказал он, — тогда мне не остается другого выхода — я буду учить Вас.
— Учить чему?
— Защищать себя. Только не сегодня, я всё ещё не очень хорошо себя чувствую.
Они опять помолчали немного, после чего он спросил:
— Вам не холодно здесь, на ступенях? Может, немного пройдёмся по пляжу?
— С Вами хоть на край света, — шутливо отозвалась Ксюша.
Дормедонт Александрович пристально посмотрел на неё, и в его взгляде скользнула боль. В этот момент Ксюша поняла, что сказала правду. Открытие было поистине пугающим и в то же время приятно завораживающим. Поднимаясь, она с удовольствием опёрлась на предложенную им руку — ту самую руку, которую она могла ненароком оторвать, когда переносила бренные останки в подвал усадьбы из леса. У неё до сих пор внутренности завязывались в узел от одного воспоминания об этом. И Ксюша не переставала удивляться тому, как она это пережила. Но ведь это мёртвое тело — это всего лишь его тюрьма, а он…
Дальше Ксюша не успела додумать, потому что не прошли они и ста метров по пляжу, как увидели бегущую к ним Дашу, которая захлёбывалась от рыданий:
— Ксюша! Ксюша! — кричала она. — Прости меня! Ты была права! Ты всё знала! Ты пыталась меня предупредить! Он… он мне показал! Он чудовище, живой труп! Ксюша, что мне делать?!
Ксюше стало страшно неловко перед своим спутником, она слегка сжала его руку и посмотрела в непроницаемое лицо:
— Простите нас, — попросила она.
На один краткий миг с лица Дормедонта Александровича спала каменная маска, и он печально улыбнулся Ксюше.
— Всё в порядке, — сказал он.
Ксюша обняла рыдающую подругу:
— Идём домой, Даш, там всё обсудим.
***
Даша пила чай с валерьяной, судорожно вцепившись в чашку. Ксюша распаковывала один из планшетов.
— Ксюша, ты меня удивляешь! Как ты можешь быть такой спокойной?!
— Просто я уже устала волноваться.
Ксюша прикрепила к планшету лист ватмана и принялась рассеянно водить по нему карандашом:
— Почему бы нам просто не собрать вещи и не уехать?
Даша всхлипнула с особенным чувством, и губы её опять задрожали:
— Я не могу — я люблю его!
— Любишь его высшей всеобъемлющей Любовью, лишённой всякой человеческой мелочности?
Даша удивлённо воззрилась на подругу. Ксюша вздохнула и, не переставая рисовать, пересказала ей всё, что узнала от Мана.
— То есть я могу снять проклятие? — воскликнула Даша.
— Похоже на то, — ответила Ксюша. Она окинула набросок портрета взглядом и отложила карандаш.
— Только вероятность мала, а риск непомерно велик, — сказал нарисованный на портрете Дормедонт Александрович. — Но даже если это и удастся, вы уже всё равно не сможете быть вместе в этом мире. Тела наши давно умерли.
Даша дико завизжала и с ногами забралась на обеденный стол, за которым сидела. Ксюша взяла карандаш и быстро написала в левом верхнем углу: «Господи, спаси и помилуй раба твоего Дормедонта, — потом, подумав, добавила: и нас грешных».
— Это, безусловно, очень лестно, — сказал Дормедонт Александрович, поднимая глаза к надписи, — но, право же, не стоило.
