Это чувство -чувство мести, подкрепляло и разжигало жизнь в Джеке, заставляя его бороться с каким-то отчаянием. Если бы не все это, то еще тогда, 15 лет назад, он бы просто умер от душившей его боли. Но ненависть - это то, чем он сейчас жил, чем он питался. Это было его - ВСЕ.
========== Прошлое ==========
Лондон.
Высокий юноша с темными, чуть длинными волосами, прогуливался по усеянной серым кирпичом набережной. Шел он слегка ссутулившись под проливным дождем. Смоляного цвета, чуть длиннее остальных волос челка, изрядно смоченная влагой, падала на лоб, мешая всматриваться вдаль. Небрежным жестом парень перекинул ее назад и прибавил шаг, при этом плотнее запахнув черного цвета плащ. В такую погоду на набережной было необычайно тихо, и только черная фигура была единственной живой душой. Казалось, что данный факт его ничуть не беспокоит. Он любил тишину и уединение, в такие минуты можно было хорошенько подумать о плохом и хорошем. Хорошего в его жизни было чрезвычайно мало, а плохое, казалось, ждало его за каждым углом и, можно подумать, не было от этого никакого спасения. Усмехнувшись таким невеселым мыслям, красивое лицо парня исказила чуть кривоватая ухмылка. Это не была улыбка радости, когда у человека от счастья блестят глаза - отнюдь нет! Это была улыбка горести и какого-то рабского смирения. Когда человеку уже вынесли смертный приговор и ведут его к виселице. В такие минуты умирает надежда, а вместе с ней и он сам. Юноше едва исполнилось 23 года, но его глаза уже были испещрены небольшими морщинками, а возле рта залегли чуть виднеющиеся складки. Всем своим видом он источал угрозу, поэтому, часто находясь в центре города, он замечал, как люди шарахаются от него в стороны. Это ни сколько его не огорчало, а напротив, вызывало внутри какую-то гордость, что это он - маленький мальчишка с бедных лондонских трущоб, которого мог обидеть каждый шатающийся по вымощенной улице пьяница. Но теперь он стал главарем самой крутой банды Лондона и имел под своим началом пару десятков шестерок, которые с трепетом и педантичным старанием исполняли любой его приказ. Он любил, чтобы все было выполнено идеально, без малейших зацепок и грязных следов. Даже убийство он считал делом весьма приятным и заслуживающим какого-то деликатного отношения. Для кого-то это казалось странным, но без лишних вопросов его подчиненные исполняли чистую работу. За последние три года, три самых страшных года ни один из его шайки не был замечен шпиками, что вселяло уважение у шестерок к столь юному, но отнюдь не глупому предводителю. Его можно было ненавидеть, бояться, но враждовать в открытую не осмеливался никто. С такими лучше дружить, не сближаться тесно, но и не враждовать. Эту простую истину понял каждый прохожий тесных улиц Лондона.
Мысли молодого человека переметнулись к далекому детству. Времени, которое он не любил вспоминать. Казалось, что от этих мыслей глубокие шрамы открывались и вновь кровоточили, доставляя душевную боль, от которой хотелось сжаться в комок и выть от тоски и безудержной боли.
Давно это было. Так давно, но от этого его воспоминания не стали менее четкими и яркими. Казалось, всё это было только вчера. Вот его смеющаяся мать стоит с отцом, они весело улыбаются, переговариваясь между собой. Вот отец обнял мать, в безудержной нежности прикоснувшись к значительно округлившемуся животу. Вот он что-то шепчет ей на ушко, от чего та, в свою очередь, покрылась румянцем. Семья, счастливая и беззаботная семья. В тот год у него должна была родиться сестренка. От этих воспоминаний юноша со злостью и отчаяньем сжал свою руку так, что его короткие ногти впились в ладонь, прорезав тонкую кожу и выпустив на свет алые капли крови, которые не торопясь стали заливать серую плитку под ногами. Чертыхнувшись, парень здоровой рукой вытащил из кармана белый накрахмаленный платок и приложил его к ране, заворожено наблюдая, как тот пропитывается красным. Вид крови его всегда завораживал. Это же не нормально, когда ты вот так любуешься с садистским удовольствием, как по капле из людей вытекает жизнь. Как бы он хотел, что бы эта кровь была другого, столь ненавистного ему человека. Тогда бы он без сожаления, медленно растягивая удовольствие, выбивал из него искры жизни, чтобы в глазах потух огонь, который уже ничто бы не разожгло.
