Сломай меня полностью

Мои молчаливые крики не имеют отношения к боли в затылке и висках, к жжению в груди – для меня имеет значение лишь отсутствие зрения.

Так уже было раньше, но это самый долгий период слепоты. Обычно она длится пятнадцать, ну, хорошо, сорок пять секунд. Осознания этого достаточно, чтобы я запаниковала еще сильнее, сделав себе только хуже.

Усилием воли пытаюсь заставить себя вернуться в спокойное состояние.

Это всегда срабатывает.

Почему же сейчас не срабатывает?

– Что не срабатывает?

Я замираю.

– Мое… Я…

Закрываю веки на пять полных вдохов, а когда снова открываю, комната начинает приобретать очертания. Это всего лишь тени, но я вижу.

Вижу Ройса, обмякшего у стены; голова откинута назад, губы приоткрыты, брови сдвинуты. В окружающем его черном облаке он с трудом переводит взгляд на меня.

Мэддок помогает ему встать, и… Ройс уходит. Хотя мир передо мной едва угадывается, его уход делает краски еще темнее.

Мои конечности становятся тяжелыми, на меня накатывает волна изнурения.

– Кажется, меня сейчас стошнит, – шепчу я. Голова кружится, тело покрывается липким потом.

Голоса становятся приглушенными, и мои глаза закрываются.

– Она снова отключается, – кричит кто-то.

Темнота побеждает.

Я не помню, как вышел из школы. Вдруг я оказался в больничной палате, внутри меня все темно и, на хрен, трагично.

Пытаюсь отогнать от себя осознание момента, но оно подкрадывается, насмехаясь над той частью моего разума, которая верила, что я в состоянии поступать правильно. Ага, правильно… На самом деле я ничто, безголовый неудачник, который навсегда таким и останется.

А Бриэль заявляет, что видит во мне большее.

Но факт в том, что во мне нет этого «большего». Мне нужно перестать пытаться быть кем-то еще и смириться с тем, что я такой, какой есть.

Я ничтожество, я все ломаю.

На сегодня моя главная цель состояла в том, чтобы обеспечить безопасность Бриэль. Эта цель была номером один, но она испарилась в ту же секунду, как я вломился в окно.

Я не мог себя контролировать и, честно говоря, даже не пытался.

Я хотел отмудохать Вона как можно сильнее. Он заслужил этого.

Но я… Нормальный парень захотел бы защитить свою девушку от такого зрелища.

Я не сделал этого, и вот к чему это привело: я оказался тем самым ублюдком, который в итоге ей навредил.

Я ударил ее.

Прямо в висок, когда отводил руку назад, и, мать твою… она упала.

Бриэль рухнула на спину, потеряла сознание, а я просто стоял…

Не упал рядом с ней, не закричал от отчаяния, не помог ей.

Застыл, словно статуя.

Что это обо мне говорит?

Моя голова поднимается и встречается взглядом с чудовищем в зеркале на стене. Это чудовище задыхается, и оно совершенно точно не заслуживает того, чтобы проявить к нему хоть каплю жалости.

Собираюсь с силами и выхожу в коридор, где стоит вся моя семья. Они с беспокойством смотрят на мою физиономию, но я иду мимо них, и они не осмеливаются остановить меня.

Но она пытается: шепот доносится откуда-то сзади, и этот шепот опаляет мою душу.

Мягчайший, нежнейший голосок; спокойствие, которым я не владею, но в котором отчаянно нуждаюсь. Он дотягивается до моих внутренних струн, позволяя крошечному глотку воздуха пробиться к горлу, оживить мои легкие.

В тело гребаного зомби возвращается жизнь.

Я поворачиваюсь, и моя грудь опадает, опустошенная.

Разрывается, на хрен.

Моя девочка, моя малышка, черт.

Она стоит в дверях, прислонившись к косяку.

Она тянется ко мне.

Но я… я поворачиваюсь к ней спиной.

Должно быть, прошло уже несколько часов, потому что следующее, что видят мои глаза, когда открываются, – глубокая ночь. Я понимаю, что сижу на гребаной земле, сжимая горлышко бутылки. Подношу бутылку к губам, но ничего не вытекает. Злобно смотрю на поблескивающее стекло.

Кто все выпил?

Отшвыриваю бутылку в сторону и приваливаюсь к дереву, но оно почему-то движется, и я падаю спиной вниз.

Долбаное дерево.

Смеюсь и пытаюсь подняться, но руки отказываются слушаться, когда я на них опираюсь, так что ладно, земля так земля.

Я смотрю на звезды и, когда нахожу Малый Ковш, чертову Малую Медведицу, о которой она говорила, моя грудь открывается настежь, будто ее разрубили топором.

Или, по крайней мере, у меня такое ощущение.

После нашей ночи на батуте я понял то, что должен был понять задолго до этого – малышка любит небо и все, что там есть. Когда она ушла, я покопался в этой фигне и выяснил, как найти то, что она искала в темноте. Зачем я это делал? Мне просто хотелось больше узнать о том, что она любит и почему.

Россыпи звезд на картинках в телефоне выглядели, как те штуки, что прилагались к наборам для покраски яиц на Пасху, которые нам покупала Мейбл, – после того как ими попользовались. Я так и не разобрался в этом, но, готов поспорить, она разбирается.

Я собирался выкрасть ее, снова увести ночью, чтобы мы могли найти эти звезды на небе, а потом я бы сидел и смотрел на нее, пока она рассказывает мне про них.

Интересно, что она сейчас делает?

Смотрит на небо?

Улыбается оттенкам синего?

Рыдает в подушку?