– Эти представляют беззаконие, – отчеканил Дарт. – Вы же знаете, что следящих не зря называют флюгерами. Они так переменчивы и податливы… А сегодня как раз ветреная погода.
– Вам меня не запугать. Я двадцать лет на этом месте.
– И как оно? Не жмет? – Он не сдержал издевательской ухмылки.
Дуббс гневно запыхтел, как паровой котел, готовый взорваться.
– Хамства в свой адрес я не потерплю.
– Могу сказать что‑нибудь госпоже Грубер. Устроит?
– Да что вы себе позволяете! – взвизгнула она, не желая быть жертвой злословия. И правильно делала, что опасалась.
– Прекратите паясничать, – одернул его директор.
Дарт пожал плечами:
– Нам все равно придется коротать время, пока ждем следящих.
– Если они здесь и появятся, то затем, чтобы поддать вам. Вчера, как видно, они не выбили всю дурь, – прорычал Дуббс и грузно поднялся, опираясь на огромные кулаки.
Только сейчас Дарт понял, почему женщина-канарейка так смотрела на него с первой секунды его появления. Он совершенно забыл про ушибы, что остались после вчерашней встречи со следящими. Целительная мазь от Бильяны заглушила боль и сделала синяки менее заметными, но не стерла их с лица. Не в таком виде он хотел появиться в приюте. И не по такому поводу.
– Подождите-ка минутку, – пробормотал Дарт, отступая и уже подыскивая личность для следующей попытки.
Оказавшись в коридоре, он впал в тупое оцепенение. Частые метаморфозы измотали его. В голове было пусто, как в зимнем поле, и только гулкий голос, точно ветер, бороздил эти бескрайние просторы.
Привалившись к стене, он медленно сполз на пол, чувствуя, как что‑то давит на виски, пульсирует изнутри, будто голова стала роялем, а боль – молоточками, извлекающими звук. Гул в ушах усилился, перед глазами стало черным-черно, а потом темноту прорезала острая, как бритва, личность хмельного.
Во рту появился отвратительный привкус ржавых гвоздей. Примерно такой же, какой оставляет после себя гадкое пойло из худшей забегаловки. Дарт сплюнул на пол, утер кровь из носа рукавом и, опираясь на стену, встал. Он дал себе еще немного времени, чтобы оправиться, привыкнуть к изменениям и обдумать свои действия. Как оказалось, у хмельного не было плана, лишь неудержимый азарт, что двигал им всегда, толкая в гущу драки, на дно бутылки, в самое пекло.
Пока он собирался с мыслями, за дверью неистовствовала женщина-канарейка:
– Чего он бегает туда-сюда? Видели его? Вылитый псих! Вызовите охрану, в конце концов.
Дарт усмехнулся, поражаясь наивности этой особы. Неужели по пути сюда она не заметила, что сторожка у ворот пустует и никто не следит за тем, что творится на территории приюта и кто в него вхож. Тем не менее одного защитника она обрела. Когда Дарт ворвался в кабинет, натравленный и раздухаренный Дуббс бросился в бой.
– Вы нарываетесь, – грозно сказал он с хмурым видом, и на миг стал похож на того директора десятилетней давности, чей авторитет в приюте был незыблем и неоспорим даже самыми отпетыми хулиганами. – Вы не имеете права здесь находиться и… – Тут он осекся, заметив, как стремительно Дарт приближается, как решительно сжимает кулаки.
– Это у вас нет прав держать ее здесь! – выпалил он, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на Дуббса.
– Отнюдь. У меня есть все бумаги.
– Дай-ка посмотреть.
«Пусть покажет – я их в рот ему затолкаю», – подумал он, наблюдая, как директор роется в ящике.
На стол легли злополучные бумажки – хитроумное оружие, изобретенное в недрах тайных кабинетов. В этом, полагал хмельной, и заключалась слабость всех служащих, накрахмаленных воротничков и кабинетных сидельцев. Они всерьез полагали, что тонкие листы, измученные печатными аппаратами, способны прикрыть их задницы, защитить или оправдать. Как бы не так. Бумага была всего лишь бумагой, что бы на ней ни писали.
Не глядя, он сгреб документы со стола и порвал: пополам, затем еще раз и еще… Директор едва не забился в припадке.
– Что вы… да как вы… смеете?!
Горсть бумажных клочьев полетела ему в лицо, пунцовое от гнева. Один обрывок прилип ко взмокшему лбу, но Дуббс был настолько зол, что не заметил.
– Немедленно покиньте кабинет! – взревел он.
– А то что?
Дарт не расслышал ответа, отвлекшись на внезапную находку. Нож для бумаг – такой острый, такой одинокий на краю стола… и так удобно лежит в ладони. Госпожа Грубер тоже оценила это и вскрикнула (стало быть, от восторга). Дуббс захлопнул рот, и в кабинете наконец настала тишина. Его намерение было очевидно им обоим. Они хотели увидеть мерзавца и психа – и он явился по приглашению.
– Ты нарываешься, директор. У тебя есть минута, чтобы подумать над своим поведением.
На лице Дуббса нарисовалась испуганная гримаса, и страх его становился все более отчаянным с каждой бесцельно потраченной секундой. Оказывается, так он набирался мужества, чтобы возразить.
