— Заберу… — дверь распахнулась, и в коридор выбежала Олька. Её отрешённый, наполненный паникой взгляд пригвоздил меня к скамье. Девочка моя мотала головой и отчаянно шептала: «Не надо, Мироша… Не надо…» Она напоминала запуганного зверька, готовящегося к смерти, её фирменный румянец сменился мертвецкой бледностью и подтёками крови от прокушенных губ. Следом из кабинета вышла красная от стыда мать, что непоколебимой глыбой прошла мимо, не видя ничего вокруг. Глаза её были стеклянными, а движения безжизненными. Зато выплывший в своей блядской походке практикант светился счастьем и несколько секунд, абсолютно не скрывая похоти, смотрел на задницу Сладковой, что убегала вслед за матерью.
Тогда меня и перекрыло. Вот она, ошибка. Будь я тогда сдержанней, выбери Ольку, а не утолить жажду мести, то всё иначе было бы! Но я повёлся на заплаканный взгляд Сладковой, что умолял меня не подходить к матери, и помчался утолять мимолётное желание убить. И убил бы, если бы не случайно проходившая мимо Ксюха и её парень Игорь…
— Мирон, — рыдала Сеня, лежа на мне. Она сжимала мои руки, прижимала к земле, капая на моё лицо огромными слезами. — Не трогай его! Пусть проваливает! Не губи себя, Королёв! Не губи!
— Мирон, уймись, — Игорь поднял с земли в очередной раз разукрашенного парня и оттолкнул подальше. — Проваливай, придурок, пока жив!
— Убью… Всё равно убью… — хрипел я, глотая слёзы. Сердце разрывалось на части, потому что перед глазами стояло лицо моей любимой девочки. Униженное… Растоптанное… Убитое…
— Иди к деду, Мирон! — рыдала Сеня, тряся меня за плечи, пытаясь привести в себя. — Иди, пока не убил его. Только он Ольке поможет спастись от позора! Он же всю жизнь в министерстве работал!
***
— Ты в тюрьме был? — прошептала женщина и стала кусать губы, отчаянно пытаясь пристроить растерянный взгляд. — Да? Поэтому не пришёл? Поэтому? — билась в истерике Наталья Михайловна, сжимая пальцами край стеклянного стола, оставляя отвратительные отпечатки, которые просто ненавидела. Но сейчас ей было всё равно. Спокойное сердце моё заскакало от жалости. Мне правда было её жаль, потому что свою глупость и наивность я давно уже простил, да и не стар я ещё, всё впереди. А вот Наталье Михайловне принять то, что ей воспользовались в угоду собственной жажде мести, было ой-как больно…
— В тюрьме я никогда не был, но четыре месяца в изоляторе просидел. Дальше? — цыкнул я, возвращая в нужное мне русло и её, и свои мысли, что так настойчиво утекали в прошлое. Нельзя, Мирон… Тебе нужны факты!
— Отец подтвердил слова Галины Петровны… Тогда я и отнесла заявление на изнасилование в полицию, и заключение врача с побоями приложила…
— Которые вы и сделали…
— Наташа? — тихий шепот прервал наш разговор. Я даже не понял, когда в дверном проёме кухни появился мужчина…
— Стас!
— Что ты сделала? — шептал он, хватаясь за сердце. — Наташа… Что ты сделала?
<p>Глава 26</p>Глава 26
— Что ты сделала, я спрашиваю? — захрипел мужчина, стекая по стене прямо на пол.
— Тихо, — я еле успел подхватить побледневшего отца под руки и усадить его в кресло, где ещё недавно сидела Наталья Михайловна, забившаяся в угол у холодильника. Она уже не сдерживалась, рыдала навзрыд, наплевав на соседей и открытое окно. Кусала кулаки, размазывала тушь и не сводила глаз с мужа, что раскачивался из стороны в сторону, как обезумевший.
