Ну вот, а попав в больницу, эти безответственные ребята – сломанные человечки – очень скоро начинают тяготиться здешним существованием. Все их томит, напрягает и мучает. И недели через две, три максимум с приходящими родственниками, друзьями, врачами заходят разговоры о выписке. Как истово рвутся они теперь на свободу! До скандалов с главврачом доходит, чуть не с угрозами обратиться в Страсбургский суд по правам человека. Будто не добровольно, не в результате собственной кармы попали сюда человечки. Нет, случается, конечно, кого-то сдают сюда и родственники, или по уголовному делу. Но и добровольцев хватает, и эти-то сидельцы (распространенный тип – изнеженные жизнью, слабохарактерные юноши) очень часто – ну о-о-очень! – любят порассуждать о том, «как остоебенила эта дурка» и как оно «о-го-го!» всё будет на воле. Вечные беспокойники, пионеры непостоянства, рабы неутоленных желаний. И жалко их, сочувствуешь, сам был таким когда-то, и досадно: злость берет, сколько человеческого материала, времени растрачивается впустую.
Есть еще те, для кого выписка мало что изменит. Вернее, выход из этой больницы будет означать наступление нового, последнего уже этапа жизни, за которым лишь морг и кладбище. Так, Миша Белялов выписался в конце концов, в интернат отъехал. Навсегда, навечно. И Литверу лучшего ничего не светило: жилья нет, родственники – кто жив еще – давно отказались.
Такая вещь, выписка, трансцендентная. И ждешь ее, и предчувствуешь, и боишься словно… Как смерть: все закончится, и никаких больше мучений. Точка, завершающая окружность. Последнее совершенство, идеал самурая. Так-то оно так, но даже у самого безнадежного суицидника при мысли о том, что «вот, уже завтра» могут задрожать колени.
Да, этот безумный, безумный, безумный, безумный мир – одна сплошная дурка бессрочного содержания. Но, может, когда-то настанет все же выписка?..
Одна из характерных, как считается, распространенных форм безумия – голоса в голове. Ну то есть это мы, здоровые, знаем, что они в голове, а несчастным психам кажется, будто разговаривают с ними извне, снаружи. Ну не только с пряжкинскими сидельцами, сломанными человечками, странные сущности общаются. Случалось это и у великих – и у Сократа, и у Парацельса был свой демон, Алистеру Кроули когда-то в Каире надиктовал «Liber Legis» некий инкуб по имени Айвасс. А уж у современных потрошителей, серийных убийц, такое через одного случается. Вот с Николаем Авериным аж сам Господь Бог разговаривал! Правда, позже выяснилось, что был то не бог, а дьявол, но какая теперь, к херам, разница? Requiescat in pace, чудовище прежних времен!
Голос этот внутренний (для безумцев – внешний) – штука неприятная, раздражающая. Хотя для нас, здоровых, собеседник, ведущий нескончаемый монолог, настолько привычен, что мы его обычно не замечаем. То ум ведет разговор с самим собой и с нами. Что втолковывает ум своему хозяину? Да про разное. Кому что. Или, как говорили мудрые римляне, «каждому свое».
Одному про то, что всё еще впереди, забудь о делах, о долге – успеется! Живи здесь и сейчас, «без кайфа нет лайфа», бери от жизни все! Другому – что тебе уже 18 (20? 30? 40лет?), и часы идут – тик-так!– а ничего еще не сделано для вечности, для величия. Третьему – что карьеру надо делать, деньгу зашибать, наБагамы отправиться. Четвертому – как бы выебать ту красотку? Аппетитная, аж яйца пухнут, спасу нет! Пятому – да где ж он, сука, спас-помазанник, и когда снизойдет Машиах с небес на землю?! Шестому – no gods no masters, что более верно, «мы здесь одни – помощь не придет»[61]. Седьмому – кредит надо выплачивать, ипотеку и детям оставить что-нибудь.
И так далее.
Ну, некоторым, особо отмороженным (или продвинутым особо?) говорит этот голос иное, поинтереснее: «Ты – повелитель Вселенной, Чакравартин, сделать можно все и горы свернуть». If you really want the world is yours! Так же говорил он, должно , и Александру, и Наполеону, и какому-нибудь Герингу.
Или говорит голос внутренний – внутри безумной, мечтающей о великом головы, – изо всех сил стремиться к Прекрасному, наперекор всему и вся, как Филонов или Ван Гог, раз за разом штурмовать бастионы искусства. Или мечтать о подлинно ужасном – да, смерть! – и поднимать заведомо бесполезный бунт в защиту императора, как Мисима. Или то в самом деле голос бога, не как у Аверина? Уйти от мира, почестей, девок, богатства и удовольствий, как Будда, и в подвигах аскезы создать учение. Или строить монастырь в лесной глуши, основать обитель, как Сергий Радонежский. Или десятки лет на столпе пребывать, как Симеон Столпник, бросая вызов грозным языческим богам. А может, плюнуть, бросить всё и вся и на войну отправиться, как Отто Дикс, добровольцем.
