Я все понял, принял и простил приятелю его вспышку.
Но, с другой стороны, проходит время все же удивительно быстро.
Да вот, скажем, о себе любимом: поднялся сегодня из забытья ваш драгоценный автор в пять утра, главку эту заканчивать. Накачался кофе, жевательным табаком и давай текст просматривать. Делов-то всего ничего – довести уже сделанный черновик до готовности. Битый час в экран ноутбука пялился, правил-вычитывал. Глядь, не час, а целых три уже минуло, а текст еще не готов. Мать-перемать! Других еще дел гора, а прямо сейчас бежать на вокзал – встречать жену-дочку из отпуска… А редактору уже к вечеру весь материал обещал выслать. Ни хера не успеть. Более того, последние дни (годы) заметил, что впадаю в настоящую паранойю, чуть не каждые пять минут проверяю тайм-индикатор на мониторе, пытаясь уложиться в прокрустово ложе самому себе намеченного графика. Хорошо пролетарию или одноклеточному офисному: весь план за тебя составляет начальство. А нам как быть, блядунам творческим, чтоб в погоне за ускользающей времени субстанцией не слететь с катушек окончательно?! Тем более мы, артисты, с головой и так не дружим крепенько.
Зловещий феномен – неизбежно настающая с возрастом туннелизация, сжатие времени. Или то лишь перверсия восприятия? «Раньше у нас было время, а теперь у нас есть дела…»
Но наПряжке такого не бывает, день-деньской – размазанная по свинцовой тарелке бытия манная каша вечности. Какие, блядь, могут быть у нас тут дела?! Дело там, вПетербурге, за стенами больницы. Независимо от возраста, пола, класса, профессии, образования, и старик, и юноша, и герла[65] шизонутая, и олдовый[66] торчок с наполовину умершим мозгом, и профессор, и унылый прол-доходяга[67] – ра вно пребывают в океане безвременья, царстве монотонности.
И вот сидят расслабленно человечки, думу безмысленную в пустой башке перекатывают – о прошлом, настоящем и будущем. Неслышен, невнятен им шелест коварного времени. «Время – деньги!» – говорят янки. Ошибаются пидарасы заокеанские: время – не деньги; гораздо дороже. Время – твой главный ресурс. Ты можешь еще – чем Бафомет не шутит! – отхватить по случайности (дуракам везет!) миллион евро, но нет такой лотереи, в которую последние лет двадцать своей бестолковой, зазря потраченной жизни выиграешь.
Сидят человечки, дымя папироской, вспоминают юность невозвратную, радуются накопленной пенсии. Или помоложе кто, большими надеждами пробавляются, что-то будет потом, после выписки. Беспечны они, и те и другие, одни – по младости, другие… Мудрость приходит вместе со старостью, но чаще старость приходит одна.
Не видят, не чуют коварного врага, свирепого хищника, прячущегося в тени секундной стрелки белого, гладкого, как посмертная маска, циферблата. Недели, дни, часы, минуты, секунды – посланцы Хроноса – выпивают, высасывают последний сок жизни из пациентов, успокаивают их несложные мысли и желания. Но не чувствуют того человечки.
Не оглушает их беззвучный скрип шестеренок машины жестокого времени. Проходят, утекают, ускользают не времена, исторические-биографические периоды. Это мы проходим сквозь них, чтоб никогда, нигде, ничем не вернуться обратно. Устремлен вперед – только вперед! – вектор необратимости. Недаром у прозорливых индусов Черная Кали – богиня времени. Ход часов – суровый приговор. «Кто ты, что ты?» – вопрошает механизма тиканье, но что ответишь, когда твое собственное сердце спросит?
«Вы говорите, время идет. Безумцы! Это вы проходите»[68].
С женщинами общаемся мы мало. Если не считать бесполых, в летах, санитарок, раздатчицу пищи да главврача в неприступном, как бастион, кабинете. Попадаются, впрочем, санитарки и помоложе, но хорошеньких среди них раз-два и обчелся.
В приемные дни навещают больных мамочки, бабушки, тетушки, жены-любовницы, кузины, племянницы, сестры. Приходила тут к одному юному раздолбаю девчонка – настоящая секс-бомба, очаровашка, лопни мои яйца! Молодые санитары-медбратья, бедняги, все глаза проглядели. У самого адресата девичьего внимания даже интересоваться начали: что за крошка, мол, навещает? Раздолбай, скромно потупив глазки, «сестра» ответствовал. Сестра? Это что, инсценированный инцест?!
«Мне б такую сестренку!» – подумали, должно , санитары, и я вместе с ними. И что бабенки молодые, аппетитные, сексуальные в этих пиздаболах с Пряжки находят? Да, истинно сказано: «Любовь женщины ничего не может сказать о достоинствах и недостатках того, на кого направлена».
Ну, это так, лирика, а теперь давайте по-серьезному. Был как-то случай: выхожу в коридор, смотрю, в самом конце коридора, у книжного шкафа, вход на соседнее отделение (женское). Дверь, прежде всегда закрытая, распахнута. Возле дверного проема, уже на нашем отделении, валяется огромная бабища в рваной ночнушке лет сорока, а то – пятидесяти, может, больше… На известной стадии разрушения организма возраст уже не распознается.
