Он был так велик, что в дымном сумраке едва можно было разглядеть его голову, и так широк, что, несмотря на свой огромный рост, казался коренастым. Его волосатое туловище, узловатое как ствол старого дерева, было едва прикрыто драконьей шкурой, а мышцы под кожей сплетались как клубки змей. Нечесаные волосы и борода свисали до пояса. Ноги у него были короткие и кривые, к тому же правая — хромая, на спине — горб, а длинные руки свешивались чуть не до земли.
Едва Скафлок и Мананнан вошли в пещеру, великан обернулся к ним, и они увидели жуткую рожу: нос плоский, рот широкий, — вся она была исчерчена страшными шрамами. Под густыми бровями зияла пустота — глаза были вырваны из глазниц.
Ётун заговорил, и его голос был полон того грохота и шипения, с каким текут адские реки.
— Ого-го-го! Триста лет Больверк трудился в одиночестве. Теперь должно быть клинок готов.
Он схватил то, над чем работал, и швырнул в угол. Металл зазвенел, и эхо еще долго гуляло по зале.
Скафлок храбро вышел вперед, выдержал взгляд пустых глазниц и сказал:
— Я принес тебе в починку твою старую работу, Больверк.
— Кто ты? — закричал Ётун. — Чую смертного, но пахнет он Волшебной страной. Другой — полубог, но не из Асов и не из Ванов. — Он принялся шарить вокруг. — Вы не нравитесь мне оба. Подойдите ближе, чтобы я мог разорвать вас в клочья.
— Мы пришли к тебе с заданием, которое ты не осмелишься не выполнить, — сказал Мананнан.
— Что за задание? — Голос Больверка с грохотом прокатился по пещере и затих в глубинах земли.
Скафлок сказал такую вису:
Аса-Локи,
алчный, связан.
Жаждет, злобный,
жаркой битвы.
Видишь меч.
По воле Локи,
Больверк, скуй беду героев.
Он развернул волчью шкуру и с лязгом бросил сломанный меч к ногам великана.
Больверк ощупал обломки.
— Да, — вздохнул он. — Помню я этот клинок. Это ведь меня попросили Дурин и Двалин помочь им, когда им пришлось ковать этот меч, как выкуп для Свафрлами, но и как их месть ему. Мы сковали его изо льда, смерти и бури, с помощью могучих рун и заклинаний, во вред всему живому. — Больверк ухмыльнулся. — Множество воинов владело этим мечом, ведь он приносил победу. Никогда он не уставал рубить, никогда не тупилось его лезвие. Сталь его отравлена, и раны, которые нанесены этим клинком, не исцелить ни врачеваньем, ни знахарством, ни молитвой. Но есть на этом мече проклятье: если его вытащили из ножен, он не войдет в них снова, пока не напьется крови, и в конце концов он неизбежно погубит того, кто им владеет. — Он наклонился над мечом и медленно добавил: — А потому Тор и сломал его, давно это было, и ни у кого в Девяти Мирах, кроме Тора, не достало бы на это сил. С тех пор позабытые обломки лежали в земле. Но, видно, он снова понадобился, коли, как вы говорите, Локи зовет к оружию.
— Я-то этого не говорил, — пробормотал Скафлок. — Это ты думаешь, что я так сказал.
Но Больверк не услышал его. Он устремил вдаль пустой взор и, поглаживая меч, прошептал в восторге:
— Видно, дело идет к концу. Скоро настанет конец света, боги и великаны, убив друг друга, погубят этот никчемный мир, скоро Сурт подожжет небесный свод, солнце померкнет, море поглотит сушу, звезды падут с небес. Это конец моему слепому рабству в сердце гор, конец всему в огненном блеске! Да, смертный, я с радостью скую этот меч!
Ётун начал трудиться. Грохот наполнил пещеру, искры посыпались дождем. Работая, великан выкликал заклинания, от которых дрожали стены. Скафлок и Мананнан укрылись в туннеле.
— Не нравится мне все это, и лучше бы мне было не ввязываться в такое дело, — сказал повелитель морей. — Зло возрождается. Никто не посмеет назвать меня трусом, но я ни за что не дотронусь до этого меча, да и тебе не советую. Он принесет тебе несчастье.
— Что с того, — печально ответил Скафлок.
Они услышали, как зашипел клинок, для закалки погружаемый в яд. Испарения жгли кожу. Из пещеры доносилось гибельное пение Больверка.
— Не губи свою жизнь из-за потерянной любви, — наставительно сказал Мананнан. — Ты еще так молод.
— Всякий человек обречен смерти, — ответил Скафлок так, что стало понятно — говорить больше не о чем.
Через некоторое время (они так и не поняли, как слепой великан один, без помощников, так быстро справился с работой) Больверк крикнул:
— Идите сюда, воины!
Они вернулись в пещеру, залитую кровавым светом. Больверк протянул им меч. Клинок сверкал, казалось, по краям голубой стали вспыхивают язычки пламени. Глаза дракона на эфесе сияли, точно золото, из которого он был сделан, светилось изнутри.
— Возьми! — крикнул великан.
Скафлок схватил меч. Он был тяжел, но стоило Скафлоку взмахнуть им, как у него прибавилось сил. Меч был так чудесно уравновешен, что, казалось, он стал продолжением его собственного тела.
Скафлок, описав мечом свистящую дугу, обрушил его на скалу. Камень раскололся пополам. Когда же Скафлок с криком завертел меч над головой, точно огонь вспыхнулся во мраке.
— Ого, ого-го-го! — завопил он.
Потом сказал такую вису:
Плещет битвы пляска!
Песню враг услышит стали нашей скоро.
Сильна крови жажда!
Клинок жаждет крови,
крушит сам врагов он,
полк вражий порушив,
