Все в округе, кто знал Сарыбая, спешили выразить ему соболезнование. Из долины приехал Тенирберди, из Темене-Су — Абиль-бий; прибыл и Тултемир. Надо было позаботиться и о похоронах, и о достойных поминках. У Сарыбая ведь ничего-ничегошеньки нет.
Сарыбая подвели к покойнику. Дрожащими худыми пальцами дотронулся он до лица, до груди Мадыла, но не плакал и как будто не верил, что все происшедшее — правда.
Тенирберди под руку увел его от тела, ласково уговаривая, но Сарыбай не отвечал ему, шел, полуоткрыв рот, согнувшись; он напоминал сейчас птицу, которая упала с вышины на камни и доживает последние минуты.
Похороны устроили честь по чести. Тело омыли, завернули в саван, уложили на носилки, привязали, как положено, полосами ткани, накрыли узорчатым тонким чапаном. Сородичи громко рыдали, плакала вдова. Все по обычаю. Бекназар взялся за носилки.
— Люди! — провозгласил он. — Вдова Мадыла Калима беременна на четвертом месяце. Слушайте, люди, слушайте!..
— Слава богу. Останется после Мадыла наследник, — отозвались ему.
Только после этого понесли носилки к могиле. Все шли за ними пешком, а Сарыбая посадили на коня, которого вел в поводу Тенирберди. Он же осмотрел приготовленную могилу — хорошо ли вырыта.
— Все правильно, — сказал он. — Да будет просторен твой дом при жизни, да будет просторна и могила после смерти.
По установлениям шариата, покойника помещают в могилу на боку, окутанного саваном с головой, лицом на запад, в молитвенную сторону. Так похоронили и Мадыла. Молитву читал Тенирберди, и после того, как родичи бросили каждый по горсти земли, можно было засыпать могилу совсем. Когда заработали кетмени и лопаты, Бекназар заговорил снова:
— О люди! Каким человеком был наш брат Мадыл?
Абиль-бий первым поспешил дать приличествующий обычаю ответ:
— Хороший он был человек!
Бекназар задал тот же вопрос во второй и третий раз, и теперь уже отвечали на него все собравшиеся хором.
Бекназар, как положено, спросил потом, не осталось ли у кого долгов за Мадылом. Долгов не осталось. Спросил, не должен ли кто Мадылу. Уже прозвучало дружное "нет", но тут заговорил Абиль.
— Тултемир! — окликнул он, и все повернулись в ту сторону, где стоял Тултемир.
Абиль-бий продолжал:
— Мы стоим у могилы, предав земле нашего сородича Мадыла. Где есть жизнь, там неизбежна смерть, и все мы предстанем в свое время перед лицом бога. Нет среди нас Домбу, не стало и Мадыла. Настал час нам с тобой разобраться в том, что стояло между ними. Твой старший брат Домбу велел увести у Мадыла гнедого коня. Коню сменили масть, обмотав его горячим арканом. Прими этот долг на себя.
Тултемир, весь красный, еле выговорил:
— Бий… Бий… Почему же вы не сказали об этом Домбу, когда он был жив?
— Ты ненужных слов не говори, Тултемир, — отвечал ему Абиль-бий. — Если есть у тебя совесть, верни коня, а нет, пусть останется долг на твоем брате Домбу. Только ты ведь хорошо знаешь, как гнедой превратился в чубарого, ты сам это сделал…
Тултемир постоял немного, потом направился туда, где рядом с другими лошадьми был привязан чубарый скакун. Привел коня к могиле, снял с него потник, а поводья бросил в сторону Сарыбая.
— Пусть спокойно лежит в могиле мой брат… Пусть и мои уши не слышат упреков…
Никто и не заметил, как подобрался к Тултемиру сзади рослый парень и полоснул его плетью раз и другой по голове. У Тултемира упал с головы тебетей. Брат Домбу обернулся и увидел парня, который сжимал в руке плеть. Кто-то из стоящих поблизости потянул парня к себе: "А ну-ка, иди сюда!"
А Кулкиши между тем от души радовался, пряча улыбку в уголках рта. Кулкиши гордился тем, как бесстрашно держится сын-подросток, не побоявшийся ударить Тултемира камчой.
— Что это? Что за разбойник этот малый? — возмущался Тултемир, подобрав тебетей.
— А, Тултемир! — не выдержал Кулкиши. — Разбойник, говоришь? Погоди, ты еще не то увидишь! Молодец, сынок!
Старики принялись усовещивать Кулкиши:
— Одумайся, к чему старое ворошить? Зачем это?.. Но Кулкиши все кипятился:
— Старое? Киргиз сорок лет о мести думает…
Он обнял сына за плечи и ушел вместе с ним.
Прерванный обряд похорон возобновился. После того как все было кончено, Сарыбай передал чубарого скакуна Бекназару:
— Мне скакун теперь ни к чему. А тебе он пригодится. Время наступает тревожное, боевое, а в такое время, известно, герой-джигит не в юрте отсиживается, а встречает врага лицом к лицу. Коня дарю тебе от чистого сердца, да станет он твоими крыльями, твоим верным товарищем…
После поминок все разъехались. При Сарыбае остались Тенирберди и Кулкиши. На седьмой день помянули еще раз по обычаю покойного Мадыла. Наутро Тенирберди пытался хоть как-то ободрить совсем упавшего духом Сарыбая:
