В тот же день Бекназар со своим войском присоединился к Исхаку.
Летом 1875 года с новой силой вспыхнуло восстание, охватив земли по берегам Нарына до самой Карадарьи, распространилось на аймаки Когарт, Узген и Алай; к нему примкнули киргизские и узбекские роды, обитающие на равнине. Исхак без боя занял Андижан.
…В саду прохладно. В зеленоватой воде пруда играют красно-золотистые рыбки. В густой листве чинары поет соловей. Склоняют отягощенные плодами ветви фруктовые деревья. По всему саду вьется выложенная разноцветным кирпичом и обсаженная с обеих сторон цветами дорожка. И журчит, журчит, не умолкая, прозрачная вода в небольшом арыке.
В бархатной ермолке, в длинном легком халате внакидку, обутый в красные сафьяновые туфли без задников, гуляет Абдурахман по дорожке, безразлично поглядывая по сторонам, — думает. Вот он останавливается возле пруда, но даже не осознает, почему и где остановился, не видит, как играют золотые рыбки, не слышит, как поет соловей. "Потоп надвигается, настоящий потоп", — хмуро бормочет он и идет дальше. "Это все он. Все он натворил, испортил дело. Много ли нужно было народу? Горцы нравом своим что орлы. Радуются не добыче, а победе. Им довольно было бы того, что их уважили, говорили с ними, как с равными. А теперь! Попробуй-ка остановить сель, когда он набрал силу…" Внимание Абдурахмана ненадолго привлекает опустившаяся на цветок пчела, он наклоняется рассмотреть, как она собирает сладкий сок, но тут же забывает о пчеле, захваченный новым потоком тревожных размышлений. "Разве только горцы-кочевники страдали от притеснений? Здесь, на равнине, земли у дехкан становилось все меньше, а у купцов в лавках гнили товары. Кто в этом виноват? Он, и только он! Во всем виноват он один…" Кудаяр-хан окончательно потерял уважение. А он, Абдурахман, нет. Все войско в ханстве находится у него под началом, а с народом, который поднялся на борьбу, он, возможно, сумеет найти общий язык на правах кровного родства. Заложив руки за спину, Абдурахман окинул взглядом весь сад — правильный четырехугольник в сто десятин, обнесенный падежной оградой. В саду, среди деревьев, построены были дома с айванами, всего пять. Абдурахман иногда приезжал сюда побыть в одиночестве, отдохнуть, погулять. У ворот стоял караул. Даже малая птаха не пролетит сюда незамеченной. "Отец наш, да помилует его аллах, говорил, бывало: чтобы дело твое было успешно, проси на него благословения даже у своей собаки. Будь, значит, осмотрителен…". Абдурахман сделал еще несколько шагов по дорожке. Неспокойно было на душе. Он крепко потер рукой щеку, забрал в руку бороду, остановился. И еще отец советовал: "Умей угадать время, оценить его, время тебя вознесет, но оно же тебя и уничтожит". Пришел ли его час? Абдурахман закусил губы, зажмурился до боли. Джаркын-аим объявила, что избиение кипчаков произошло по вине "смутьянов"; кое-кого прогнали из дворца, лишили придворных должностей; тем самым обелен был в глазах народа Кудаяр. Джаркын-аим устроила встречу Абдурахмана с Кудаяром, заставила их обняться: "Не поминайте о прошлом, будьте братьями!" Она относилась к Абдурахману, как к сыну, и вырвала его из-под влияния непокорных беков. Но сын Мусулманкула был не глуп и понимал, что к чему. Впрочем, до поры до времени приходилось ему прикидываться недалеким, непонимающим; он вынужден был улыбаться в ответ на ласковости Джаркын-аим. Где-то в глубине души оживало годами подавляемое чувство мести за отца. "Да, пришло оно, долгожданное время", — сказал он сам себе.
Неделю спустя Абдурахман-парваначи прибыл со своими доверенными людьми в селение Ботокара под Андижаном. Несколько раз обсуждали все при помощи посредников и наконец договорились о месте личной встречи.
Абдурахман вошел в маленький дворик старика-бахчевника на окраине селения, и первый, кто бросился ему в глаза, был человек, сидевший под усыпанной спелыми плодами урючиной на каком-то чурбане. Человек этот резал и ел дыню.
— Добро пожаловать… Добро пожаловать, — кланялся и приглашал бахчевник.
Абдурахман чуть задержался у входа, быстрым оценивающим взглядом окинул тех, с кем ему предстояло беседовать. Стараясь сохранять достойный и твердый вид, шагнул вперед. Вот они: глава чаткальских повстанцев Момун, потом Бекназар-батыр, предводитель повстанческих войск из окрестностей горы Бозбу, с ним рядом родовитый Абдылла-бек, военачальник всего Узгена и Алая. Человек, евший дыню, не прервал своего занятия и не встал навстречу Абдурахману. В нем парваначи узнал того, при имени которого содрогалась орда. Абдурахману показалось обидно, что он хотя бы из простой вежливости не поднялся с места. Разговор должен идти на равных. Абдурахман поздоровался, но не поклонился, а только лишь приложил правую руку к сердцу.
Исхак не спеша повернул к нему лицо, глянул прямо.
— Алейкум ассалам, добро пожаловать, бек, — сказал он и, все так же не вставая с места, протянул Абдурахману руку, показал на лежавший на земле камень. — Присаживайтесь. Уж извините нас, принимаем вас не в собственном доме.
