Абдылла-бек, обозленный, твердил про себя: "Ну, аб-табачи! Ну, сынок нашего дорогого родича Мусулманкула! Знаешь ли ты, что делают с волком, который пробрался в загон, напялив на себя овечью шкуру?" До жалости худой, жидкобородый Абдымомун-бек тоже был неспокоен и то краснел, то бледнел, взглядывая на мрачное лицо Исхака. Абдымомун склонен был отнестись к Абдурахману снисходительно: "На заблудившемся коне вины нет, если он возвращается в свой косяк!" А Бек-назар только и ждал короткого приказа: "Хватай его!"
И никто не знал, что на уме у Исхака, Он выслушал мнения многих советчиков, но ни разу не кивнул ни в знак согласия, ни в знак протеста, никому не дал понять, что склонен принять совет.
Негромко скрипнула, отворяясь, старая калитка. В ней показался старый Нармамбет-датха с бородой белой и легкой, точно пух едва выбравшегося из яйца цыпленка. За Нармамбетом — Абдурахман; на вид он был смел и ничуть не смущен. Никто не сказал ни слова. Третьим вошел Иса-оулия с обычным своим видом кота, спрятавшего когти.
Старый датха, опираясь на посох, медленно приблизился к Исхаку.
— Ассалам алейкум, опора народа!
Абдурахман негромко повторил приветствие, но не поклонился, а только чуть наклонил голову, — если не сносить ему головы, то хоть кланяйся, хоть не кланяйся, один черт!
Из уважения к преклонному возрасту датхи, который едва, по-видимому, держался на ногах, Исхак встал, ответил на приветствие и взял обе руки старика в свои. Нармамбет не ожидал этого и даже прослезился.
— Желаю тебе блага, сынок…
— Садитесь, отец датха, — пригласил Исхак.
Его вежеством остались довольны обе стороны. "Знает обычай!" — одобрительно отметил про себя Абдылла-бек.
Но на Абдурахмана Исхак поглядел с откровенной злостью. У Абдымомун-бека захолонуло сердце: "Что же будет, господи!"
— Явились? — тихо и с издевкой спросил Исхак.
— Таково, видно, веление судьбы, — отвечал, не дрогнув, Абдурахман. — А насмешки тут ни к чему… Если счастье выпадет на долю мухе, ей поклонится даже птица симург, так говорят. Да, мы явились…
Исхак смотрел на него с любопытством и ответил, покачав головой:
— Говорят также и другое: филин хвалится тем, что мышь поймал, а плохой родич — тем, что хорошему подножку дал.
Абдурахман насупился — ему такого слыхивать не приходилось. А Исхак, у которого гневом загорелись глаза на побледневшем рябоватом лице, продолжал:
— В самом деле, кто я такой? Разве во мне суть? Верно вы сказали, я малая муха, которой выпало на долю счастье народного доверия, а вернее бы так: я наконечник копья, которое держит народ. А вы позавидовали моему счастью, вы на правах родства змеей заползли мне за пазуху, вы устроили мне западню, дали подножку. Только ведь не мне одному — всему народу. Ну, и где же грозное войско? Где города и крепости?
Абдурахман молчал. Да и что ему было говорить?
В разговор вступил Нармамбет-датха.
— Сынок… Сын Мусулманкула прибыл сюда, чтобы исправить свою ошибку, а ты, дорогой мой, прости его не только ради себя, но ради всего народа, судьба которого в твоих руках.
Абдурахман и Исхак вроде бы успокоились и слушали, что говорил дальше престарелый датха.
— Мы ведь тоже не стариками родились, не с седыми волосами появились на свет. И мы знали многие дороги, и мы водили по ним войска.
Вы ведь знаете, наслышаны о том, какие междоусобицы пережили мы в свое время. Из-за этих междоусобиц едва не погибло все племя кипчаков! — Нармамбет в возбуждении взмахнул обеими руками, но тут же задохнулся, закашлялся неудержимым стариковским кашлем. Долго растирал себе грудь, пока унялся кашель, а потом продолжал ослабевшим голосом:
Ведь речь-то обо всем народе, можно ли в таком случае думать о соперничестве и о мести? Мы должны отбросить прочь личные счеты, должны по-братски обнять друг друга.
Он кончил. Исхак и Абдурахман были покорены его доводами — во всяком случае, они обнялись, как и поучал их старик.
— Ну что ж, бек, — заговорил Исхак, — кто старое помянет, тому глаз вон. С тех пор многое изменилось, теперь у нас новые условия и новые права.
— Конечно, повелитель, — отвечал Абдурахман. — Мы понимаем, что человеку, избранному аллахом и любимому народом, надо служить, не жалея ни души своей, ни крови… — и поцеловал полу халата Исхака.
Благополучным завершением дела довольны были все. Старый бахчевник пригласил всех на чарпаю — широкую деревянную кровать-помост — и подал свежие плоды…
Ночью Исхак видел во сне дракона.
