Продвигались очень осторожно и медленно, в каждом более или менее удобном месте делали привалы. Встречались им по пути брошенные селения. Поля заросли травой, арыки пересохли. "Кара-киргизцы[78] — народ кочевой, — объяснял толмач, — хлебопашеством занимаются мало, видите, какие прекрасные земли пустуют. А сами они откочевали вон за те снеговые горы. Спустятся с гор в конце лета. Поздней осенью здесь куда ни ступи — аил. Повсюду юрты…" Полковник Машин слушал молча и подозрительно поглядывал по сторонам. Бежали, это ясно. А что если подкарауливают в укромном месте? И Машин погонял своего рослого гнедого коня.
Достигли места слияния двух рек. Полковник Машин остановил гнедого. Густой тальник окунал гибкие и длинные, как девичьи косы, ветки в воду. Шумели на ветру зеленые тополя, отовсюду доносился медовый аромат цветов. Гнулись под тяжестью спелых желтых плодов ветки урюковых деревьев. И ни души. Доносится с высоты звонкая песня невидимого глазу жаворонка. Какая-то маленькая желтая птаха перелетала с места на место, присаживалась то тут, то там — и пела, пела. И никого, ни единого человека. "Рай земной", — пробормотал засмотревшийся на все это полковник. Подъехавший сотник нарушил очарование.
— Ваше благородие! Люди здешние…
Полковник, нахмурив брови, посмотрел туда, куда указывал сотник. В густых зарослях ореха виднелось человек десять. Полковник махнул рукой.
— Распорядитесь…
Тот же час казачьи сотни рассыпались и окружили заросли. Полковник в сопровождении толмача подъехал не спеша. Воевать оказалось не с кем. Кругом тихо и мирно. В наполненном запахом меда воздухе слышен только безмятежный шум двух сливающихся рек.
Один из десяти, одетый в нарядный халат, с белой чалмой на голове, выступил вперед. Прочие шли за ним чуть поотстав. Молодые люди. Перепоясаны белыми платками. Руки держат прижатыми к груди. Первый подошел совсем близко и с поклоном поздоровался:
— Мир вам, счастливые сыны Адама.
Толмач перевел. У полковника дрогнули усы, глаза его смеялись. Ему явно было интересно, что же произойдет далее.
Человек в чалме, так похожий на знакомых полковнику по виду ордынских придворных, долго говорил что-то мягко и вкрадчиво. Голос его дрожал…
— Что? Неужто мы будем тут с ними разговоры разговаривать? Ваше благородие, да их надо повесить вон на урючинах, и конец делу! — возмущался сотник, который первым увидел киргизов.
— Успеется, — отвечал полковник.
Толмач переводил:
— Он говорит, что он бий кара-киргизов этой области, что он русским предан от всей души. Говорит, явился встречать с почтением, с открытым сердцем уважаемых господ. Его имя Абиль-бий ибн Караш.
— А, вот оно как! — заметил полковник.
Абиль-бий с надеждой смотрел на толмача, который, как ему казалось, может ему посочувствовать и помочь. На самом деле толмачу все равно было, станут ли его хозяева разговаривать с киргизами либо повесят их на урючинах, как предлагает сотник.
— Добро пожаловать… Мы хотим с почетом принять вас, счастливые сыны Адама, — говорил Абиль-бий, прикасаясь к стремени полковничьего коня. — Добро пожаловать.
Полковник не понял этого жеста и бросил на толмача вопросительный взгляд. "Знак покорности", — негромко пояснил тот.
Абиль продолжал уговаривать:
— В наших сердцах нет дурных мыслей по отношению к его величеству белому царю и его губернатору. Добро пожаловать, сойдите с коней, будьте нашими дорогими гостями.
Толмач перевел. Полковник подтолкнул коня каблуками в бока.
— Как же отказаться от переговоров и гостеприимства? Любопытно, однако…
Абиль забежал вперед и, кланяясь на каждом шагу, одновременно покрикивал на джигитов, торопил их: "Поживей! Готовьте достархан!" Но джигиты и так не мешкали.
Возле купы ореховых деревьев Абиль остановился:
— Пожалуйте, дорогие гости, почтенные гости… Дорога тяжелая, вы устали от долгой езды. Спешивайтесь, отдохните здесь, место неплохое…
Он обеими руками указывал на бархатный ковер травы, на густую тень.
Полковник Машин сошел с седла. Абиль поспел раньше адъютанта принять у него коня.
— Однако он что-то шибко обходителен, — покачал головой полковник. Впрочем, вид у него был явно довольный.
Абиль заметил это и тоже был доволен, прежде всего собой. Видно, и полковник — человек, как все простые смертные. А какой раб божий не любит почёта и уважения?
Джигиты разостлали длиннейший достархан, приволокли огромные, в рост вставшего на задние лапы медведя, чаначи с холодным, как лед, кумысом, подали вареное мясо. Все три сотни казаков между тем расположились по берегу реки в тени.
Полковник Машин, убедившись наконец, что никакая неприятность ему не угрожает, умылся и подошел к достархану. Но здесь его снова одолели сомнения, и он не решался сесть, несмотря на усиленные поклоны Абиля. Бий догадался, чего опасается русский, и бросился к достархану. Пробовал все кушанья, наливал понемногу из каждого чанача к себе в пиалу и пил.
Русские смеялись и не опасались больше. Полковник, усевшись на почетном месте, рядом усадил толмача и сотника. Их троих обслуживал сам Абиль.
Полковник похлопал его по плечу.
— Как, вы сказали, вас зовут?
