И он швырнул указ на пол у ног Юсупа. Юсуп не поднял его, только глянул на печать и безошибочно узнал ее: да, печать Шералы.
Бек продолжал.
— Вы должны знать свое положение, аталык. Вы окружены. Телохранители ваши уничтожены. Все ваши попытки изменить что-либо в вашу пользу обречены на неудачу.
Юсуп не сказал ни слова в ответ, не пошевелился, даже не глянул на распоясавшегося врага. Он думал. Этот указ не шутка. И поблизости нет никого, кто мог бы помочь ему, вызволить его.
Не поднимая головы, обратился он к Маткериму-есаулу:
— Палач…
— Слушаю, господин…
— Где ты взял эту бумагу?
— В диванхане, господин. Я получил ее из рук повелителя.
— Так… Палач…
— Слушаю, господин…
— А видел ли ты чокои, что висят на стене напротив престола?
— Нет, не видел, господин.
— Так. Верно, значит. Палач!
— Слушаю, господин…
— Был в диванхане Мусулманкул?
— Нет, господин. Этого человека там не было.
— Так… А он-то и поднял смуту. Гляди, он осторожнее змеи. Удастся дело — он выползет на свет, не удастся — останется в тени.
Юсуп умолк; мысли текли вяло и не было сил говорить: все в нем будто оцепенело. Но вот зашуршали полы парчовой одежды маргеланского бека, и Юсуп от этого негромкого звука очнулся. Пришел в себя. Снова почувствовал на себе полный злой радости взгляд бека. Собрал воедино расслабленную волю. "Что ж, видно, судьба такая… Никто от судьбы своей не уйдет". Юсуп поднял голову.
— Так ты говоришь, палач, что указ этот получил из собственных рук Шералы-хана?
— Точно так, господин.
— Что ж, ладно… Я доверял ему. Мое доверие, добро, которое я сделал для него, падут на его голову. Руки, убивающие меня, скоро расправятся и с ним.
— Господин… Мне велено возвращаться как можно скорей… — забормотал палач.
Юсуп, высоко вздернув брови, слегка кивнул головой.
— Хорошо. Если хочешь вернуться поскорей — возвращайся. Чем ты виноват, ты делаешь свое дело. Ладно… я хочу совершить намаз. Подожди, пока я кончу молиться. А не хватит терпения дожидаться, соверши казнь тогда, когда я поверну голову вправо… Сделай именно так.
— Слушаюсь, господин…
Юсуп пошел было, но бек преградил ему дорогу.
— Во двор не выходить, повелитель!
— Я хочу взглянуть на солнце в последний раз, не препятствуй мне, если ты не глупец. Я хочу совершить омовение, не препятствуй, если ты не вероотступник, — отвечал Юсуп, не глядя на него.
Пройдя мимо мрачных стражников, Юсуп спустился с балкона по скрипучей деревянной лестнице. Все чужое и все чужие. Человек двадцать вооруженных сарбазов, разделившись на две кучки, о чем-то оживленно переговаривались. Завидев Юсупа, удивленно замолчали и воззрились на него. Юсуп признал одного сотника из Джар-Мазара.
— Ассалам алейкум, — негромко приветствовал воинов Юсуп, и они нестройно ответили ему, и каждый склонился, почтительно сложив руки на груди.
Юсуп совершил омовение под большим чинаром. Миршабы сторожили его. День кончался, и в предвечерней тишине хорошо было слышно, как трепещет крыльями птаха, перелетая с ветки на ветку. Дневной жар еще чувствовался в воздухе. Юсуп повернулся в сторону Мекки. Солнце опускалось к верхушкам огромных тополей, что росли по ту сторону крепостной стены.
— Миршаб, — позвал Юсуп.
Один из стражников поспешно наклонился к нему.
— Скажи палачу… Пусть придет в сад… Мне хочется совершить намаз здесь, на зеленой траве.
— Хорошо, господин.
Юсуп не стал просить, чтобы ему принесли молитвенный коврик. Обошел сад, потом снял с себя широкий кушак и разостлал его на траве.
Молитвы он знал, но молился не часто — не привык. И никогда не чувствовал себя грешником из-за того, что забывал о намазе. Но теперь, перед лицом смерти, готовясь уйти в иной мир и предстать перед богом, вспомнил он о намазе…
Туман стоял в голове. Опустившись на колени, он думал, думал, но ясности в мыслях не было, нет, не было. Зачем явился он в орду? Что хотел совершить? И что успел совершить? Что не успел? Кому он мешал? Кого обидел? Почему вокруг него так много оказалось врагов? Почему?.. Если он притеснял кого, то ведь не ради себя самого — ради общей пользы, общего блага… Он хотел оградить государство от врагов, объединить его. Юсуп вдруг почувствовал облегчение. Нет, не из-за того гибнет он, что плох, что ошибался. Нет… Он сам утешал себя, готовясь к смерти. И снова вспомнился ему тот самый сон. Сбылся он, сбылся. Все вышло так, как сам Юсуп разгадывал. И даже… даже то, что не успел он тогда сон досмотреть, пробудился нежданно… Вспомнилось ему и родное кочевье, великие горы в их вечной красоте. Зеленые луговины, запах трав и цветов… Мать, давно умершая мать, встала вдруг перед глазами, как живая. Не заплакать бы… пропадет молитвенное омовение. Во время молитвы плакать нельзя…
Конец. Кончена игра. Кончены мучения.
— Именем бога милостивого, милосердного… Велик бог, велик бог, велик бог…
Юсуп низко склонил голову. Близко позади него зашелестела трава — будто змея подползала. Но он знал, что это за шелест, знал, кто подходит к нему. Дрожь пронизала все тело, только сердце билось спокойно, подчиняясь твердому разуму и могучей воле.
