— Ушла с подружками к роднику.
— Поиграть?
— Да нет, по воду пошли.
Сарыбай повернул голову, как птица, которая услышала далекий шум.
— Э, Суюмкан… — сказал он тихо-тихо, горько покривив рот.
— Да, отец Кундуз!
— Ты снова плачешь?
— Нет, отец Кундуз!
Сарыбай дотронулся до щеки Суюмкан.
— Зачем ты говоришь неправду слепому? Плачешь ведь…
Суюмкан прижала руку Сарыбая к своему лицу, горючие слезы полились потоком.
— Перестань, Суюмкан… Я-то считал тебя умной женщиной! Видишь, я уже смирился со своею судьбой, а ты все оплакиваешь мое несчастье, все не хочешь смириться. Так, видно, бог судил мне, что поделаешь. Не плачь! Тяжко мне, когда ты плачешь, пойми это, Суюмкан.
— Хорошо, хорошо, отец Кундуз. Я больше не буду. Смириться мне трудно, отец Кундуз, трудно смириться с тем, что ты потерял глаза…
— Смирись. Подумай о дочери. Надо беречь ее, не показывать ей наше горе, не то девочка падет духом.
Суюмкан успокоилась, утерла слезы.
— Ну вот так! Крепись… Кто поможет нам, если мы сами не поможем себе?
И Сарыбай снова заиграл на комузе, но на этот раз старался, чтобы мелодия звучала бодро и радостно.
— Ежели несчастный только и станет твердить, что о своем несчастье, где ему взять силы? — говорил он весело. — Я попал в беду, но не хочу все время помнить о ней, Суюмкан. На мое счастье, у меня есть ты и дочка.
Гнедой конь Сарыбая был настоящим скакуном. Сарыбай его попусту не гонял, в кокберы [50] на нем почти не участвовал, а седлал только в особо торжественных случаях, пускал на большую байгу. Охотник потерял зрение, потерял собаку, беркута, потерял и коня. На гнедом разъезжал теперь по любой житейской необходимости Мадыл.
Сарыбай, задумавшись, вспоминал гнедого с его красивой маленькой звездочкой на лбу. Слепой охотник поднялся, Суюмкан поддержала его под руку.
Они вышли из юрты.
— Солнце садится? — спросил Сарыбай.
— Да.
— Жар ослабел… — негромко, почти что про себя говорил Сарыбай. — Вот-вот, должно быть, перевалит солнце через гору… А где гнедой привязан?
Суюмкан отвела мужа к столбу, к которому привязан был конь. Гнедой заржал — то ли узнал хозяина, то ли корму просил. Сарыбай протянул обе руки, ласкал коня, как отец ласкает ребенка. Гладил, почесывал за ушами, приговаривая: "Дорогой ты мой… как ты? Здоров?" Провел рукой по спине, по крупу.
— Рабочей скотиной стал… отощал…
Мадыл, который, пользуясь последними светлыми минутами дня, сидя у порога юрты, чинил чокои, сказал виновато:
— Много приходится ездить на нем. Кожа да кости…
Суюмкан махнула рукой:
— Не все ли равно, худой или гладкий? Ему не на скачки, можно верхом сесть — и ладно!
Сарыбай усмехнулся, обеими руками дернул коня за хвост.
— А он сильный. Хотелось бы мне пустить его на скачки. А почему бы и нет? Мой гнедой не раз выигрывал байгу[51].
Мадыл бросил свои чокои, вскочил, босой подошел к ним.
— Да как же он побежит, аке? Ну как? Он совсем обессилен. Какая там байга, спасибо, до весны дотянул…
— Мадыл, — встрепенулся Сарыбай, — насчет выездки я сам позабочусь, а ты первым делом корми его, пускай хорошенько в тело войдет, до осени времени много, на поминках по Джаманкулу наш гнедой, глядишь, и поскачет на байге.
Мадыл смотрел на старшего брата с удивлением и радостью. Давным-давно не видел он его в приподнятом, бодром настроении, не слыхал, чтобы Сарыбай говорил о завтрашнем дне, о будущем. Сейчас перед ним как будто стоял прежний Сарыбай, известный мастер выездки скакунов. И Мадыл не решился сказать что-либо такое, от чего Сарыбай снова утратил бы всякий интерес к жизни, снова бы пал духом. Он поддержал брата:
— А что? И вправду, давай-ка испытаем нашего гнедого, брат!
И вспомнилось ему, сколько раз возвращался прежде Сарыбай в своей нарядной куньей шапке победителем после байги, возвращался гордый и радостный, ведя в поводу полученную в награду кобылу с жеребенком. Сколько раз… И в сердце Мадыла вдруг тоже ожила надежда.
— Так и сделаем, — твердо сказал Сарыбай. — Хорошенько смотри за ним. А выездку предоставь мне. Для этого глаза не нужны.
Мадыл принялся выхаживать гнедого. Для поездок по хозяйству брал лошаденку Идына либо ходил пешком. Он и сам не заметил, как увлекся, вовремя кормил коня, носил ему воду, чистил — одним словом, не забывал о гнедом ни днем, ни ночью. Через месяц конь оправился.
Сарыбай похвалил:
— Молодец, все хорошо! Теперь начинай понемногу выводить его. Поить води в поводу. Дня через два поставим его на выстойку до утра, погоняем потом до пота — и снова на выстойку. Так у него сойдет лишний жир и мышцы окрепнут. Потом ты еще месяц будешь терпеливо ухаживать за ним. А там, даст бог, начнем выезжать по-настоящему, начнем и на скачки пускать его!
Сарыбай, казалось, и не думал теперь о своей беде, все его мысли были заняты конем, и только им. Мадыл, до глубины души обрадованный тем, что брат его вернулся к жизни, старался, не жалея сил.
Однажды в полночь Сарыбай проснулся от раздавшегося неподалеку топота копыт. Яростным лаем залилась собака. Сарыбай поднял голову, сердце тревожно забилось. Топот коня удалялся.
— Увели! — Сарыбай сорвался с постели.
