— Хватай его! — заорал всадник. — Вырвать ему его поганый язык!
Молча наблюдавшие за их перепалкой пятеро конных джигитов тут же спешились и кинулись на Мадыла. Но справиться с ним было не просто. Он сопротивлялся отчаянно, отбивался от наседавших джигитов попавшей под руку жердью. Жердь с треском переломилась, и пятеро одолели-таки одного, поволокли за руки и за ноги, награждая пинками, хлеща плетьми.
С плачем подбежала жена Мадыла, бросилась к мужу; один из джигитов так оттолкнул ее, что женщина упала, но тут же вскочила и снова бросилась Мадылу на помощь. Ее отталкивали, отшвыривали, а она не унималась и все старалась своим телом загородить мужа от ударов. Платье на ней скоро было изодрано в клочья; разъяренной волчицей налетала она на обидчиков, царапала их, кусала за руки, била, что было сил.
Всполошился весь аил; кричали женщины, ревели, пряча лица в материнских подолах, перепуганные ребятишки.
Мадыл сопротивлялся до тех пор, пока не потерял сознание. Только тогда джигиты смогли связать ему руки, заворотив их назад.
В аиле из мужчин в это время никого не было, только больной Сарыбай. Он слышал крики и плач и попытался было встать, но не смог. Суюмкан как могла успокаивала мужа, потом поднялась, достала выделанную шкуру серебристой рыси — большую, красивую — и пошла просить милости у разгневанного всадника на вороном коне.
— Дядюшка хана, смилуйтесь, пощадите… — не утирая бегущих по лицу слез, смотрела она всаднику в глаза. — Бедность и щедрому вздохнуть не дает. Только из-за бедности нашей не смогли мы заплатить подать вовремя. Вы сами видите, как мы живем, иначе разве стали бы мы спорить из-за каких-то пяти лошадей.
Всадник слушал ее и любовался красивым рысьим мехом.
— Ведь Мадыл, бедняга, работал, не покладая рук, делал решетки, красил жерди, только бы подать уплатить…
Суюмкан встряхнула рысью шкуру, чтобы лучше заиграл мех.
— Вот перед вами последняя добыча охотника. Примите малое за большое, плохое за хорошее, дядюшка хана, приторочьте наш скромный подарок к седлу вашего коня. Помилуйте горемычного, он не виноват…
— Выходит, хан должен сидеть и дожидаться, пока вы продадите ваши кереге и уплатите подать?
Всадник подъехал вплотную к Суюмкан. Ожидая удара камчой, она, стиснув зубы, опустила голову. Он замахнулся было, но одумался, — как-никак, перед ним стояла женщина.
Суюмкан медленно подняла голову, и в глазах у нее теперь не было страха, они горели гневом.
— Батыр! Вы камчой не замахивайтесь! Кто ударит женщину камчой, тому не будет в жизни счастья, — сказала она.
Всадник, наклонившись с седла, посмотрел Суюмкан в лицо.
— Это ты жена ослепленного беркутом?
— Я…
— Эй, барсук! Я подарил твою жизнь этой храброй бабе! Слыхал? Пять лошадей приведешь ко мне через неделю. — Он ударил коня в бока ногами, скакун закусил удила, заплясал на месте. — Слыхал? Если не выполнишь приказа, всему вашему аилу несдобровать!
Мадыл не слыхал, голос доносился до него неясным шумом где-то далеко-далеко бегущей воды.
— Спалю и пепел по ветру пущу!
С этими словами ускакал всадник на вороном коне. Шкуру рыси он не взял — гордость не позволила. Следом за своим господином понеслись и джигиты.
Женщины хлопотали возле Мадыла. Непрошеных гостей провожал только черный щенок Мадыла. Яростный лай собачонки не понравился, видно, всаднику на вороном коне. Он приостановился, вынул из-за пояса пистолет… Выстрел — и щенок, тявкнув, ткнулся носом в дорожную пыль.
Абиль-бий по виду Мадыла догадался, на что он пришел сетовать. Избили. Жестоко избили камчой и кулаками. Лицо опухло так, что глаза почти не открывались, а губы еле шевелились.
— Кто? — коротко спросил Абиль-бий.
Мадыл, проглотив все свои жалобы, отвечал тоже одним словом:
— Домбу…
Абиль-бий сощурился. Домбу? Домбу, дядя хана? Абиль-бий не сразу мог собраться с мыслями, двойственное чувство охватило его.
— В чем твоя вина? — спросил он, открывая глаза.
Мадыл вместо ответа уткнулся лицом в полу Абилева халата, глухо зарыдал. Абиль-бий взял его за плечо, мягко отстранил, полы халата подобрал под себя. Еле заметная усмешка, лукавая и коварная, тронула губы Абиля, коварство вспыхнуло и в глубине его глаз.
Известно, какое положение нойгутов. Все пять семей перебивались кто охотой, кто изготовлением жердей для юрт и решеток-кереге. Сарыбай-соколятник был для нойгутов опорой и защитой, он знал их заботы и умел отстаивать своих родичей перед сильными. Но Сарыбая истерзал беркут… А теперь на захудалый аил свалилась новая тягота — ханская подать в пять лошадей. Кто посмеет противиться воле хана? Но если неоткуда людям взять этих лошадей, разве получишь их бранью и побоями? Нойгуты хотели заработать на подать своим ремеслом, — другого выхода не было у них… Бий сам послал Домбу в те аилы, откуда подать не поступала. В том числе к нойгутам.
Да, Абиль-бий без слов понимал, в чем жалоба Мадыла, но Мадыл-то не знал, перед кем пришел излить свою беду. Пришел, как думал он в простоте сердечной, к отцу народа, пришел, ища справедливости, страдая от произвола.
