Где власть — там и насилие. Горцы-кочевники на сей раз крепко почувствовали на себе справедливость такой истины. Лошадей набрать было не так уж трудно, а вот золото, которого многие и в глаза не видали… Скоро потянулись по дорогам на базары вереницы лошадей, навьюченных скарбом поценнее, — пестроткаными коврами, расшитыми кошмами. У каждого каравана был свой глава, с каждым караваном ехал какой-нибудь признанный краснобай и острослов, который рассказывал либо пел о том, какая беда постигла род, и призывал добрых людей помочь в этой беде. И горожане пришли на помощь: раскупали нарасхват нужное и ненужное, развязывали поясные платки, извлекали заветные монеты.
Скоро была собрана вира. Коней согнали к холму, на котором собиралась сходка; пыль столбом подымалась к небу от топота сотен копыт. Оголтелые сипаи носились от табуна к табуну, меняли своих коней на пригнанных, тут же устраивали скачки и, наконец, угомонившись, погнали коней прочь. Кочевники собрались на холме и молча смотрели, как все дальше и дальше от родных мест уходит тысячеголовый табун.
— Грабители!
Кто-то в отчаянии повалился наземь. Люди дрогнули, но никто не двинулся с места, лишь гневом загорелись глаза.
Возле сторожевого камня стояли Абиль-бий, Насриддин-бек, старый советник и несколько аксакалов. Бекназар и еще пятеро джигитов подъехали к ним верхами сквозь расступившуюся толпу.
— Возьми, Насриддин-бек, глядишь и пригодится какую дыру залатать!
С этими словами Бекназар, не сходя с коня, бросил перед Насриддином увесистый мешочек с монетами. Глухо звякнув, упал мешочек на землю, а Насриддин-бек с советником глядели на него жадными глазами.
Бекназар уехал не оборачиваясь; уехал, охваченный жаждой мести, — эх, довелось бы встретиться на узкой дорожке!
Вира была теперь полностью уплачена. Люди начали расходиться.
— Аллау акбар! Вира уплачена! Конец раздорам, салават!
Салават — это и значит, что нет больше места ссорам. Кто после этого затеет ссору, того осудит шариат, у того пища осквернена, с тем жену должно развести. Вот почему расходились люди с холма с чувством облегчения, с надеждой на то, что испытаниям действительно пришел конец.
…Угрюмый сидел Мадыл. Рядом с ним лежала камча; напротив него — Суюмкан с глазами, полными тоски и горя. Мадыл не смел голову поднять, а из тех, кто еще был в юрте, никто не решался произнести слово ободрения. Молчал и Сарыбай, которому Мадыл рассказал обо всем.
— Не отдам! — скорее простонала, чем выговорила Суюмкан и разрыдалась, как ребенок.
Посланный Абиль-бия привез с собою не что-нибудь, а камчу — в знак того, что худо придется нойгутам, если не выполнят они повеления.
— Жалея девушку, вы навлечете на свои головы большую беду, — заговорил старик, присланный Абиль-бием в качестве посредника. — Подумайте хорошенько. Бий знает причину, знает ее и Мадыл. Бий уверен, что вы исполните его волю. Вот лежит перед вами его камча, и если вы ее не знаете, то Мадыл знает.
— Не отдам… — рыдала Суюмкан.
— Не плачь, мать девушки, — успокаивал ее посредник. — Не в рабство твою дочку продают, не делают ее призом на байге. Ее хотят с почетом отправить в орду, чтобы ткала она там ковры для хана. О чем же плакать?
"Ткать ковры для хана", — так говорилось, когда юных красивых девушек уводили в ханский гарем. Все знали, что кроется за этими словами, знала и Суюмкан и, поняв, какая тугая петля захлестнула ее дочку, зарыдала еще громче. Никто не посмел поднять голос в защиту несчастной девушки, в защиту ее матери. И это казалось Суюмкан страшнее всего.
Кундуз тем временем, набрав воды, возвращалась от родника домой. Женщины молча смотрели, как она идет к своей юрте, — они уже знали, что ждет девушку. Кундуз поставила ведро на землю возле юрты и с удивлением глядела на сочувствующие, жалостные лица окруживших ее женщин.
— Бедная… — всхлипнула одна.
Кундуз ничего не могла понять, но ей стало страшно. Она вошла в юрту, увидела плачущую мать, увидела виноватые лица мужчин-нойгутов.
— Мама! — кинулась девушка к Суюмкан, а та прижала дочку к себе крепко, отчаянно.
— Не отдам! Убейте меня, тогда берите! Живая не расстанусь с ней! Жестокие, бессердечные…
И снова никто не посмел утешить ее, никто не пришел на помощь.
— Выхода нет, — раздался слабый голос Сарыбая. — Отдадим дочку, чтобы не погибать всем нойгутам.
Он сказал это и согнулся, почти приник к земле, придавленный горем…
Старик посредник решил было уехать ни с чем: ему было жаль и девушку, и родителей. Может, смилуется Абиль-бий?.. Женщины благодарили его, благословляли Кундуз, поздравляли Суюмкан с избавлением дочери от тяжкой доли. Но не успел еще старик собраться, как в, аил к нойгутам прибыл посланный Абилем Карачал с пятью молодцами и женщиной, которая вела в поводу кобылицу под богато разукрашенным седлом.
— Вы почему не выполняете приказ бия? — с ходу набросился на нойгутов Карачал. — Почему не собрали девушку? Чего вы носы повесили и любуетесь на девичьи слезы? А ну, живей, дело лучше, чем раздумье!
