На поляне пасся бычок-бедолага с грязной, свалявшейся на подколенках шерстью, — видно, отстал во время перекочевки. Его тут же обратали, прирезали. Развели большой костер. Здоровенный сутуловатый сипай властью старшего забрал себе обе почки, насадил на вертел и принялся поджаривать над огнем. Почки на вертеле исходили соком, а сипай, глядя на них, — слюной. Едва жаркое поспело, он со страстью вонзил челюсти в горячее мясо.
— Ва-ах! — только и успел сказать сипай, упиваясь первым куском…
Грянул выстрел. Старшой ничком повалился в костер. Еще выстрел — упал еще один. Поднялась суматоха, сипаи прятались друг за друга, сбились в кучу, зачем-то прикрывая головы руками. Спустя некоторое время один из них решился поднять голову и осмотреться. Никого не видно и ничего не слышно, кроме воплей самих сипаев. Стрелял, должно быть, какой-то повстанец-одиночка. Выстрелил и убежал. Набравшись мужества, сипай прикрикнул на товарищей:
— Ти-хо! Трусы паршивые!
Сипаи примолкли, но тотчас новый выстрел свалил того, кто было расхрабрился.
— Сдаемся! Сдаемся! — завопили вразнобой сипаи.
Из-за невысоких зарослей горного можжевельника показался чей-то тебетей. Из кустов вышел Эр-Эшим. Обе полы подвернуты, на ногах — сыромятные чокои, у которых подошва не скользит, на поясе колчан и короткий нож, в руке — кремневое ружье. Фитиль ружья еще дымился. Эшим подошел совсем близко, пристально глядя на всех широко раскрытыми глазами. Кто-то из сипаев с криком: "Он один, бейте его!" — рванулся к нему, но тут же повалился наземь почти одновременно с выстрелом, раздавшимся из зарослей.
Сипаи тряслись от страха.
— Сдаемся… Пощади, если ты сын мусульманина…
— Жить хотите? Бросайте на землю все оружие. Живей! Встаньте вон там…
Ружья и до этого лежали на земле. Отвязав сабли, не смея разогнуть согнутые спины, сипаи встали, где было велено. Эр-Эшим концом ружейного ствола подтолкнул двоих — большеглазых, с коротко подстриженными бородами, отделил их от всех прочих. Едва они отошли в сторону, грянули два выстрела, и оба упали.
Когда люди из селений на равнине ушли, в селениях остались давно уже там жившие и хорошо говорившие на тюркском наречии персы; они остались, чтобы присвоить себе земли ушедших и нажиться на междоусобице. Те двое, которых застрелили по знаку Эшима, были из их числа и исполняли обязанности проводников при сипаях. Теперь сипаи, чувствуя, что их жизнь зависит от одного движения ствола кремневого ружья, только молча смотрели на трупы. Эр-Эшим подозвал одного из сипаев:
— Поди сюда!
Сипая била дрожь.
— Пощади, брат… Пощади, у меня молодая жена… Эр-Эшим усмехнулся.
— Ладно, — сказал Эр-Эшим, — жизнь даруется всем вам. Слышали? Уходите отсюда, не оглядываясь. Идите и скажите вашему Науману — пусть не притесняет народ, который ему не подчиняется. Слышали?
Сипаи отвечали хором:
— Слышали, слышали, брат!
— Ну, а если слышали, убирайтесь!
Сипаи кинулись к своим коням, но их остановил окрик:
— Э-эй! Коней оставьте мне!
— Возьми, батыр, возьми…
Убежали сипаи. И снова тихо в горах. И мрачно. Немая угроза таится в ущельях, в невысоких, но густых зарослях можжевельника. И кружит, кружит в вышине зоркий беркут, как будто следит за каждым движением удаляющихся поспешно сипаев. Тихо в горах…
Давно — четыре года назад, в ту самую осень, когда народ выплатил виру за убийство дяди хана, круто повернулась судьба Эшима…
В тот вечер вода в реке негромко напевала свою песню; мерный шум ее успокаивал сердце, баюкал мирную ночь. Неплотное облачко затянуло светлый круг луны, стало сумрачно. Эшим, раскинув руки, лежал на чуть влажной от росы траве, Айзада сидела рядом, глядела на луну. Облако двигалось, и оттого казалось, что луна старается освободиться от него, как молодая красотка от скрывающего ее лицо платка. Эшим не чувствовал пронизывающей осенней сырости; его охватило ощущение отрешенности от всего на свете, и казалось ему, что он летит куда-то или плывет на теплых и ленивых волнах.
— Ты как ребенок… Ни о чем тебе заботы нет. Все бы тебе играть да радоваться, ночь ли, день… Все молодые забавы на уме.
Мягкий, ласковый голос Айзады. Мягкие, теплые руки легко касаются его лица. Эшим приподнялся, притянул к себе Айзаду и прижался лицом к ее груди.
— Что же мне делать? — тихо заговорил он и тут же начал целовать грудь и шею Айзады. — Что делать, любимая?
Женщина коротко рассмеялась.
— И он еще называет меня любимой…
Эшим поднял голову, пристально посмотрел в освещенное лунным светом лицо Айзады. В ее глазах застыл немой вопрос. Она провела рукой по своему животу, туго стянутому канаусовым платком.
— Что же, милый? Сколько я могу так ходить? И мне тяжело, и ему, еще не родившемуся, тоже…
— Надо идти к мулле, чтобы обвенчал нас…
Эшим решительно выпрямился.
— Достаточно ли этого, милый? А людям что мы скажем? — отвечала Айзада. — Что скажут люди нам, если наш несчастный ребенок родится через три месяца после венчанья? Чей, скажут, это ребенок?
Эшим встрепенулся.
— Разве ты встречалась еще с кем-нибудь, кроме меня? Разве это не мой ребенок?
Айзада снова рассмеялась.
