– Слушай, а если он такой могущественный и все его тут боятся, то как его вообще удалось загнать в Подмосковию? Ему ж никто не указ.
– Указ, не указ, а заклинания посильней него бывают.
– Это какие, к примеру?
– Да хоть вот то, что у тебя в кармане. Оно же как ключ, только не от двери, а от портала. Повернул в одну сторону – открылся замок, повернул в другую – закрылся. Пока до нас дошло, что то же самое заклятие, которое запечатало вход, работает на высвобождение, полвека прошло.
Он сразу понял, что портал выведет их к памятнику: стихотворение Пушкина и Лазарский треугольник не могли быть совпадением. Князь влетел в комнату, где сидели Тимоха и Ведьма, щёлкнул пальцами, и они оказались прямо на Пушкинской площади. Только смотрели они на неё как будто через мутное стекло. Люди ходили мимо и не замечали странную компанию. Уж зелёный кафтан точно бы привлёк внимание, решил Тимоха.
– Начинай! – закричал Князь и стукнул о плитку посохом с треугольным набалдашником.
Тимоха вытащил руку из кармана, которая закостенела от того, с какой силой он сжимал бумажку. Та намокла от нервного пота избранного, который в самую ответственную минуту осознал, что ничего, может, и не выйдет. Весь его план – пшик, фикция, а он – московский воришка, проживающий день за днём так, как будто завтра не наступит. Теперь в его руках будущее, причём не только его. Пару минут назад всё казалось простым и логичным: прочитать стихотворение, вновь почувствовав себя ребёнком у доски. Только теперь на кону не оценка в журнале, а судьба миллионов людей. Князь обернулся на замешкавшегося Тимоху и грозно обсмотрел его с ног до головы, потом его взгляд упёрся в статую Александра Сергеевича, важно и романтично наблюдающего за Тверским бульваром.
– Первым делом снесу этот чёртов памятник, – прорычал Князь.
Трепета перед Пушкиным или его творчеством Тимоха никогда не испытывал, но угроза полоснула по сердцу.
– А вторым? – подавил он нервный спазм глотки.
– Задушу вот эту тётку, – Князь кивнул в сторону женщины с букетом сирени. – А потом вот ту, а следом – того мужика.
Тимоха понял, что через портал вместе с Князем сейчас выпустит хаос, насилие и жажду мести, которые тот десятилетиями культивировал в своём сердце.
– Начинай, ирод! – повторил Князь.
И Тимоха начал. Он развернул бумажку и начал читать:
– …И восклицаю с нетерпеньем:
Только сделал он это не в том порядке, в котором строки покоились на листке, а в обратном. Уже на строчке «Здесь город чопорный, унылый», которая прозвучала четвёртой, Князь раскусил его коварный план и попытался остановить Тимоху, но руки Князя ослабли, он не смог оторвать посох от плитки. Ноги не слушались. Заклятие, прочитанное снизу вверх, сковывало Князя. Как и сказала Ведьма, оно было ключом: повернул его в одну сторону – замок открылся, повернул в другую – закрылся. И Тимоха читал стих наоборот.
– Сволочь, – крикнула Ведьма, силы которой тоже иссякали.
Тимоха подумал, что Ведьме придётся несладко. Она упустила избранного и попыталась выдать за него какого-то хмыря. Ему даже стало её жалко, но совсем чуть-чуть.
– Я вас узнал, о мой оракул! – выкрикнул он последнюю строчку, которая на бумажке стояла первой.
Тверская опустела. Москва, может, и не спит никогда, но перед самым рассветом замедляется. Фонари погасли и не освещали Тимохину голову, на которой появилась седина. Он шагал и постоянно оборачивался. То ли ждал, что откуда-то выскочат Князь и Ведьма, то ли надеялся, что мраморный Александр Сергеевич ему одобрительно подмигнёт. Ни того, ни другого не произошло, и он свернул в Настасьинский переулок. Тимоха не ощущал себя ни избранным, ни героем, а думал, где бы разжиться нормальной одеждой и скинуть, наконец, с себя ненавистный зелёный кафтан. А ещё переживал, что так и остался невидимым для людей. Этого ему больше не хотелось.
Праздновать Возрождение Солнца надлежало весело, шумно, чтобы светило, видя, как на земле ему рады, с каждым днём оставалось на несколько мгновений дольше.
Девушки, взявшись за руки, кружились вокруг костра. Их длинные одежды, украшенные вышивкой и лентами, взметали снежную пыль, отчего казалось, будто воздух вокруг искрился. Вне круга света стояли юноши, у каждого в руках глиняная лампа – светец. Пропитанные маслом кусочки ткани медленно тлели. Их отблеска хватало только чтобы осветить ладони и пояса. Полагалось, что девушкам этого достаточно. Узнать любимого ведь несложно и по поясу. Особенно если загодя повязать на него приметную ленту.
Рядом с живыми тешились духи. Они норовили коснуться девичьих кос, нежной кожи. Коснуться жизни. В заснеженной хвое, среди промерзших корней слышались шепотки и вздохи.
