Слова на стене полностью

Чуть позже я отправил Майе сообщение.

Я: Ты сказала Йену, что он должен испечь для меня печенье?

Майя: Вообще-то когда он заявился, чтобы поговорить со мной, я заявила ему, что он должен гнить в аду с выползающими из глазниц червями и присосавшимися к подмышкам пиявками, но все равно он не искупит этим то, что наделал с тобой.

Я: Гм. Похоже, тогда он это не так понял.

Майя: Тогда я сказала, что он должен извиниться, и если в нем осталась хоть капля чего-то человеческого, ему нужно испечь тебе печенье.

Это заявление было потрясающе странным и жутковатым.

Я: ПОЧЕМУ?

Майя: Первое: он издевался над тобой за то, что ты испек мне печенье на День святого Валентина, и говорил, что оно – прикрытие твоего нищебродства.

Это я помнил.

Майя: И второе: он должен думать о тебе, пока занимается выпечкой.

Я: Ну… да. Странно как-то.

Майя: Нет, просто замечательно. Любой может просто съесть печенье. Но если ты делаешь его для кого-то, ты поневоле думаешь об этом человеке, пока этим занимаешься. А Йен должен думать о тебе и испытывать стыд.

Я: Ладно.

Майя: Ты все еще думаешь, что это странно?

Я: Да, но про червей и пиявок – это ты круто загнула.

26 июня 2013 года

Я помню, что, когда вышел «Гарри Поттер и Принц-полукровка», мне пришлось поломать над ним голову. Тогда я был злее некуда. Ну злее некуда в том смысле, что во время чтения книги. Словно Гарри Поттеру еще не по полной досталось.

По крайней мере Дамблдор вернулся ближе к концу последней книжки. Помните? Может, и забыли. Это произошло в месте, напоминающем вокзал «Кингс-Кросс». То видение, когда он сказал Гарри, что у того есть выбор. А потом, когда Гарри спросил, реален ли Дамблдор или же все происходит лишь в его голове, тот ответил:

– Конечно же у тебя в голове, Гарри, но с чего бы это вдруг значило, что все это нереально?

Он прав, да? Вообще-то не имеет значения, что никто не видит того, что вижу я. И от этого все мои видения не становятся менее реальными.

Реальность субъективна. Есть масса вещей, которые по-настоящему реальны не для всех. Вот, например, боль. Она реальна лишь для того, кто ее испытывает. Всем остальным приходится верить тебе на слово.

Как же хорошо осознавать, что Сабрина никогда не задастся вопросом, реально что-то или нет. Она никогда не обнаружит, что сражается с воображаемыми созданиями или говорит с людьми, которых нет рядом. И прежде чем вы спросите меня, откуда я это знаю, я вам скажу. Это потому, что психи друг друга узнают. Словно члены тайного клуба, в который никто не хочет вступать. Мы сразу замечаем, когда рядом кто-то из нас. А Сабрина – не из наших.

Вы, наверное, скажете, что она еще младенец, и нельзя определить это, пока она не подрастет. Я знаю, что она младенец. Но в ней есть что-то такое «основательное». Возможно, то, что она – дочка Пола. У нее уже теперь проявляется его невозмутимый характер. И я надеюсь, что у нее все сложится хорошо. Младенцу слишком многое выпадает. Надеюсь, она этого еще не чувствует. Мне хочется верить, что пока она ощущает лишь любовь. Всех вокруг. Особенно меня.

Остальное придет позже, когда Сабрина станет к этому готова. У нее хватит силенок все вынести.

Они начинают вести себя возбужденно. Знаете, все эти люди, которых никто не видит. Я больше не буду называть их галлюцинациями. Вообще-то это кажется несправедливым. Они просто лишены телесной оболочки. И этому я тоже научился у Гарри Поттера. Джоан Роулинг – просто гений, мать ее. Любой, кто так не думает, – псих.

Если бы наши сеансы по-прежнему продолжались, вы, наверное, спрашивали бы меня, почему люди, которых никто не видит, начинают вести себя возбужденно. Вы всегда хотели узнать о них побольше. По-моему, они ведут себя так потому, что знают: со мной что-то происходит. Они чувствуют это так же, как старики ощущают надвигающийся дождь из-за ломоты в костях.

Руперт и Бэзил сидят, скрестив ноги, и смеются над шутками, которых никто не слышит, а босс-мафиози стоит с пистолетом в руке, глядя на дверь. Только Ребекка, похоже, нервничает. Она умоляюще смотрит на меня полными слез глазами. Но теперь у нее всегда такой вид. И вот тогда я беру ее за руку и говорю, что все будет хорошо, даже если рядом другие люди. Это из-за слов Майи, сказанных мне, когда я поведал ей все о своих воображаемых друзьях.

– Так, значит, Ребекка – это по существу ты, – заметила Майя, поправляя очки и впервые за долгие часы поднимая голову от дисплея моего компьютера. Занятия в школе закончились, но с тех пор, как она все про меня узнала, она изучает результаты клинических испытаний других препаратов.

– Да, похоже, что Ребекка – это по существу я, – признал я.

– Она сейчас здесь? – спросила Майя.

– Да.

Ребекка делала у стены стойку на руках, пока Майя сидела за моим письменным столом.

– Если она боится и тебе надо ее успокоить, то не стесняйся, – произнесла она. Зеленые искорки в ее глазах вспыхнули ярче обычного.

– А если рядом люди? Они же узнают, что со мной не все в порядке, – засомневался я.