– Шквальный дурень, – бубнил Йушу, пока Шаллан помогала ему выпрямиться. – Балат попросту сходит с ума. В этой семейке я один соображаю как надо. Ты ведь снова в стену пялилась, верно?
Шаллан не ответила.
– Он подарит тебе новое платье, – бормотал Йушу, пока она вела его к комнате. – А меня удостоит только проклятиями. Мерзавец! Любил Хеларана, а ни один из нас – не он, так что на нас плевать. Хеларана тут нет! Он предал отца, едва не убил. И все-таки только братец имеет значение…
Они прошли мимо комнат отца. Тяжелая дверь из культяпника была чуть приоткрыта – горничная наводила там порядок, – и Шаллан разглядела дальнюю стену.
И светящийся сейф.
Он был спрятан за картиной, изображавшей шторм на море, но полотно совсем не приглушало мощного белого сияния. Девушка видела очертания сейфа прямо сквозь холст – они пылали, точно пламенные. Она встала как вкопанная.
– На что ты пялишься? – спросил Йушу, держась за балясину.
– Свет.
– Какой свет?
– За картиной.
Он прищурился и начал заваливаться вперед.
– О чем, во имя Чертогов, ты болтаешь, девчонка? Это и впрямь лишило тебя разума, верно? То, что ты видела, как он убил мать? – Йушу отпрянул, негромко выругавшись. – Только я один из всей семьи не сбрендил. Только я один, буря бы меня побрала…
Шаллан уставилась на свет. Там спряталось чудовище.
Там спряталась душа матери.
За енти сведения-шмедения выкладывай двадцать броумов, – произнесла Шаллан. – Рубиновых, не каких-нибудь там. Я каждый проверю.
Тин расхохоталась, запрокинув голову, и черные как сажа волосы рассыпались по плечам. Она сидела на месте погонщика фургона, которое раньше занимал Блат.
– И это, по-твоему, бавский акцент?! – воскликнула мошенница.
– Я всего три или четыре раза слышала, как разговаривают бавцы.
– Ты говорила, будто с камнями во рту!
– Так они и говорят!
– Не-а, бавцы говорят так, словно у них во рту галька. Но еще и звуки растягивают. Вот, например… Поглядела я на карти-и-инки, что вы мне да-а-али, и они ми-и-иленькие. Ага, очень ми-и-иленькие. Прям в самый раз, чтоб подтираться.
– Ты преувеличиваешь! – отбивалась Шаллан, не в силах сдержать смех.
– Немножко, – согласилась Тин, откидываясь на спинку сиденья и размахивая перед собой длинным прутом погонщика чуллов, словно осколочным клинком.
– Не понимаю, зачем нужно знать, как звучит бавский акцент. Бавцы – не очень-то важный народ.
– Малышка, вот потому-то они и важны.
– Они важны, потому что не важны, – сказала Шаллан. – Нет, я понимаю, логика у меня время от времени хромает, но что-то с этим заявлением не так.
Тин улыбнулась. Она была такая расслабленная, такая… свободная. Шаллан совсем другого ждала после их первой встречи.
Но в тот раз она играла роль, изображала главу охранников. А женщина, с которой Шаллан спорила сейчас, казалась настоящей.
– Видишь ли, – принялась объяснять Тин, – если ты собираешься дурить людям головы, тебе надо научиться играть роли тех, кто ниже их по статусу, а не только выше. Роль «важной светлоглазой» ты выучила. Похоже, у тебя были хорошие примеры.
– Можно и так сказать, – ответила Шаллан, думая про Ясну.
– Дело в том, что во многих случаях эта маска важной светлоглазой будет для тебя бесполезна.
– Быть неважным важно. Быть важным бесполезно. Ясно!
Тин глянула на нее, пережевывая кусочек вяленого мяса. Ее перевязь с мечом висела на колышке сбоку от сиденья и покачивалась в такт движениям чулла.
– Знаешь, деточка, а ты за словом в карман не лезешь, когда из роли выходишь.
Шаллан покраснела.
– Мне это нравится, – продолжила Тин. – Я люблю людей, которые идут по жизни смеясь.
– Кажется, я поняла, чему ты пытаешься меня научить. Ты намекаешь, что женщина с бавским акцентом, скромно одетая простолюдинка может попасть в такие места, куда светлоглазой ходу нет.
– И может услышать или сделать вещи, которые светлоглазой не по силам. Акцент важен. Проявишь чудеса красноречия, и уже не будет иметь значения, что у тебя в карманах пусто. Вытрешь нос об рукав, заговоришь по-бавски – и, возможно, люди даже не посмотрят в твою сторону, чтобы заметить меч на твоем поясе.
– Но у меня светло-голубые глаза, – возразила Шаллан. – Я ни за что не смогу выдать себя за простолюдинку, как бы ни звучал мой голос!
Тин запустила руку в карман брюк. Она повесила свой плащ на другой крючок и осталась в застегнутой на пуговицы рубашке, бледно-коричневых брюках и высоких ботинках. Рубашка была почти как у рабочего, но из более дорогой ткани.
– Вот! – Она что-то бросила Шаллан.
