– Отец Штормов! А если нас окружат там, на равнинах?
– Мы возьмем с собой всех, – произнес Далинар, – всю нашу армию и всех кронпринцев, которые присоединятся ко мне. Преобразователей для создания еды. Паршенди не смогут окружить такое большое войско, а если и смогут, не важно. Мы сможем им противостоять.
– Мы можем выдвигаться сразу после последнего сверхшторма перед Плачем, – сказала Навани, записывая какие-то числа на краю карты. – Сейчас Ясный год, поэтому несколько недель будут лить постоянные дожди, но никаких сверхштормов. Так что мы не попадем в шторм на равнинах.
А еще они окажутся на Разрушенных равнинах одни всего за несколько дней до даты, нацарапанной на стенах и на полу.
...По спине Адолина побежали мурашки.
– Мы должны разбить их до наступления той даты, – тихо произнес Далинар, изучая карты. – Сорвать их планы до того, как закончится отсчет. – Он посмотрел на Адолина. – Мне нужно, чтобы ты больше бился на дуэлях. В поединках высокого уровня, настолько высокого, насколько возможно. Выиграй для меня Осколки, сын.
– Завтра я сражаюсь с Элитом, – ответил Адолин. – После него у меня есть планы на следующую цель.
– Хорошо. Чтобы преуспеть на равнинах, нам понадобятся Носители Осколков. И верность как можно большего числа кронпринцев, которые последуют за мной. Постарайся сражаться с Носителями Осколков из фракции, верной Садеасу, и побей их как можно более зрелищно. Я обращусь к нейтральным кронпринцам и напомню им об их клятвах исполнить Пакт мщения. Если мы отнимем Осколки у тех, кто следует за Садеасом, и используем их, чтобы закончить войну, это поможет доказать то, о чем я говорил все время. Единство – путь к величию алети.
Адолин кивнул.
– Я сделаю все возможное.
В силу мистической природы Видящих Истину никто из состоявших в ордене никогда не говорил и не писал о том, чем они занимались. Этим и обусловлено разочарование тех, кто наблюдал со стороны их чрезмерную скрытность. Они не были склонны к объяснениям, и в случае разногласий по поводу Корберона их молчание – признак не чрезмерного презрения, а скорее чрезмерного такта.
Наступила ночь. Каладин шагал вдоль Разрушенных равнин, проходя мимо скоплений сланцекорника и лоз, вокруг которых мельтешили спрены жизни, похожие на пылинки. После вчерашнего сверхшторма в низинах все еще оставались лужи, полные крэма для пирующих в них растений. Слева до Каладина доносились звуки оживленного военного лагеря. Справа... тишина. Только бесконечные плато.
Когда он был мостовиком, солдаты Садеаса не останавливали его, если он гулял этой тропой. Что ждало людей снаружи, на равнинах? Садеас ставил охрану на краю лагерей и у мостов, чтобы рабы не могли сбежать.
Что ждало людей снаружи? Ничего, кроме избавления в глубине ущелий.
Каладин повернулся и побрел вдоль одного из них, мимо солдат, охраняющих мосты, и факелов, чей огонь дрожал на ветру. Ему отсалютовали.
«Туда», – подумал он, пробираясь к конкретному плато.
Военный лагерь слева отбрасывал достаточно света, чтобы он видел, куда идет. На краю плато Каладин подошел к месту, где встретил королевского Шута той ночью, много недель назад. То была ночь решений, ночь перемен.
Каладин шагнул к краю пропасти, глядя на восток.
Перемены и решения. Он оглянулся через плечо. Пост охраны остался позади, и теперь поблизости не было никого, кто мог бы его увидеть. Поэтому Каладин шагнул в ущелье с наполненной сферами сумкой на поясе.
Шаллан не нравился военный лагерь Садеаса.
Воздух здесь оказался не такой, как в лагере Себариала. Воняло, и это был запах отчаяния.
Имело ли отчаяние запах? Она подумала, что может его описать. Зловоние пота, дешевой выпивки и крэма, который не убирали с улиц. Все эти запахи смешивались над слабо освещенными дорогами. В лагере Себариала люди гуляли группами, здесь же они шныряли, сбившись в стаи.
Лагерь Себариала пах пряностями и ремеслами – новой кожей – и иногда домашним скотом. Лагерь Далинара – мастикой и смазкой, на каждом втором углу кто-то делал что-нибудь полезное. Теперь в лагере Далинара осталось слишком мало солдат, но каждый носил форму подобно щиту против хаоса времен.
Те солдаты в лагере Садеаса, что носили форму, ходили в расстегнутых мундирах и мятых брюках. Шаллан проходила таверну за таверной, и из каждой наружу доносился гам. Женщины, слонявшиеся перед некоторыми из них, свидетельствовали о том, что это не просто таверны. Конечно, публичные дома имелись в каждом лагере, но тут они казались особенно вульгарными.
