Не странно ли, – тринадцатого марта,В трехлетье неразлучной жизни нашей,Испитое чрез край бегущей чашей, –Что в Ревель нас забрасывает карта?Мы в Харькове сошлись и не в Иеве льМечтали провести наш день интимный?Взамен – этап, и, сквозь Иеве, в дымныйХолодный мрак, – и попадаем в Ревель.Как он красив, своеобразен, узокИ элегантно-чист, весь заостренный!Восторженно, в тебя всегда влюбленный,Твое лицо целую, муза музык!..Придется ли нам встретить пятилетьеИ четверть века слитности – не знаю.Но знаю, что никто-никто инаяНе заменит тебя, кого ни встреть я…Встреч новых не ищу и не горююО прежних, о дотебных, – никакиеСоблазны не опасны. Я целуюТвое лицо открытое, Мария[76].1918<p>Пора безжизния</p>Кончается октябрь, бесснежный и туманный.Один день – изморозь. Тепло и дождь – другой.Безлистый лес уснул гнилой и безуханный,Бесцветный и пустой, скелетный и нагой.На море с каждым днем все реже полотенца:Ведь Осень, говорят, неряха из нерях…И ходят две сестры – она и Инфлюэнца,Две девы старые, – и топчутся в дверях.Из скромных домиков их гонят: кто – дубиной,Кто – жаркой банею, кто – ватным армяком;Кто подогадливей, их просто гонит хиной,Легко тягающейся с крепким тумаком…Пора безжизния!.. И даже ты, телега,Не то ты ленишься, не то утомлена…Нам грязь наскучила. Мы чистого ждем снега.В грязи испачкала лицо свое луна…1918<p>Элегия изгнания</p>В моем добровольном изгнаньиМне трудно представить, что где-тоЕсть мир, где живут и мечтают,Хохочут и звонко поют.Да полно! не только ль мечтанье –Соблазны культурного света?Не всюду ли жизнь проживают,Как я в заточении тут?И разве осталась культура,Изыски ее и изборы,Уто́нченные ароматыСимфоний, стихов и идей?И разве полеты АмураТкут в воздухе те же узоры?И разве мимозы не смятыСтопой озверелых людей?Вот год я живу, как растенье,Спасаясь от ужасов яви,Недавние переживаньяСчитая несбыточным сном.Печально мое заточенье,В котором грущу я по славе,По нежному очарованьюВ таком еще близком былом.1918<p>Конечное ничто</p>
