Старики говорили, что на хребте Тяньцзылин была когда-то пещера, из которой прорыли ход до самой Цзянси, сказал Фуча. Может, мы тоже докопали до Цзянси? Или до Пекина? Или до Америки? Я сказал: Фуча, ты ведь учился в школе, сам посчитай, сколько метров наша пещера? Мы даже до навозной кучи у дома Бэньжэня пока не докопали.
Фуча пристыженно улыбнулся и признался, что иногда крутит в голове и так и эдак, но все равно не может понять: почему далекое всегда остается таким же далеким? И почему прошлое всегда остается прошлым? Неужели нет никакого способа его приблизить? Например, прорыть тоннель и вылезти наружу в другом мире?
В детстве я тоже так фантазировал: залезал с головой под одеяло и воображал, что на другой стороне меня ждет какое-нибудь ослепительное чудо.
Мы долго ждали, когда снаружи снова застучит, но все смолкло.
Фуча разочарованно зевнул:
– Ладно, время почти подошло. Заканчиваем смену.
– Не забудь фонарь, – сказал я.
– А ты куртку не забудь. Там холодно.
Фонарь переместился мне за спину. И тень впереди мигом сделалась такой огромной, что проглотила меня без остатка.
Сочетание иероглифов «чиновная дорога» вызывает у меня в воображении узкую тропу, мощенную каменными плитами, которая, извиваясь в корчах и конвульсиях, тянется через горы к Мацяо. Не каждая тропа имеет право называться чиновной дорогой, и я могу предположить, что такое название появилось неспроста: получив государственный пост, чиновник верхом на коне отправлялся проведать родную деревню. Государеву человеку не годится ехать по козьей тропе, поэтому первым делом каждый новоиспеченный чиновник распоряжался построить дорогу в свою родную деревню, и впоследствии такие дороги стали называть чиновными. Обычно на строительство чиновных дорог бросали арестантов. В зависимости от тяжести преступления одним отводилось вымостить десять чжанов дороги, другим – двадцать чжанов и так далее. Чиновная дорога была свидетельством богатства и почета, вымощенным преступлениями былых времен.
Никто в Мацяо не помнит, как звали тех чиновников и арестантов.
С течением лет дорога пришла в запустение, одни плиты растрескались, другие и вовсе исчезли. Уцелевшие камни ушли краями под землю, оставив на поверхности отполированные босыми ногами островки, напоминавшие блестящие от пота спины, простертые ниц в вечном поклоне. Мне вдруг захотелось вытащить их наружу, чтобы каменные головы поднялись из затянувшейся темноты, стряхнули землю с макушек и посмотрели на меня незнакомыми глазами. Кто они?
Земля на чиновной дороге стала пахнуть навозом – значит, скоро деревня. В густой кроне цветущего персика плескался солнечный свет.
Тяжело дыша, я оглянулся и спросил:
– Далеко до Мацяо?
Фуча с большим коромыслом, нагруженным нашими вещами, живо догнал меня и сказал:
– Нет, почти пришли. Видишь, вон она – уже недалеко.
– Где?
– Где два старых клена.
– Это и есть Мацяо?
– Она самая.
– А откуда такое название?
– Не знаю.
С тревогой на сердце я шаг за шагом уходил в неизвестность.
Люди – языковые существа, однако общаться нам бывает очень непросто.
В 1988 году я перебрался на остров Хайнань – самый юг Южного Китая. Я не знал хайнаньского языка и считал его ужасно трудным. Как-то раз мы с другом пришли на рынок за покупками, увидели на прилавке незнакомую рыбу и спросили местного продавца, как она называется. Продавец сказал: «Рыба». Я ответил: «Понятно, а что за рыба?» Он выкатил глаза и сказал: «Морская рыба». – «Понятно, я вас спрашиваю, ЧТО ЭТО ЗА МОРСКАЯ РЫБА?» Продавец еще больше выкатил глаза и ответил, теряя терпение: «Большая рыба!»
После, вспоминая этот разговор, мы с другом не могли удержаться от смеха.
Из всех китайских провинций Хайнань обладает самой большой морской акваторией, побережье острова усеяно рыбацкими поселками, а история рыбного промысла уходит корнями в глубокую древность. После я узнал, что хайнаньский язык располагает богатейшим запасом ихтиологической терминологии. Настоящие рыбаки, они поименовали несколько сотен разновидностей рыбы, поименовали каждую часть рыбьего тела и каждое положение, в котором может находиться рыба. Все эти емкие и меткие названия могли бы составить целый словарь, только в нормативный китайский язык им вход закрыт. Даже крупнейший «Словарь Канси»[150] с его пятью десятками тысяч статей слишком далек от острова Хайнань, и многие местные впечатления и практики остаются за пределами досягаемости кисти и тушечницы каллиграфов, этих ученых мужей. И когда я заговариваю с местными жителями на стандартном китайском языке, когда вынуждаю их обращаться к языку, которым они владеют не очень уверенно, им приходится обходиться суррогатами вроде «большая рыба» и «морская рыба».
Я чуть было не посмеялся над ними, чуть было не решил, что их язык слишком примитивен. Конечно, я ошибался. Настоящие они – вовсе не те они, кого я видел, о ком говорил: певучая тарабарщина прячет их от меня за непроницаемой языковой ширмой, в темной ночи, которую не осветить лучом стандартного языка.