При этом, конечно, Мацяо уже не та – даже не та, что была секунду назад. Перемены происходят безмолвно: вот новая морщинка, вот седой волос опустился на землю, вот остывает чья-то иссохшая рука. Новые лица появляются одно за другим, а потом исчезают, чтобы никогда больше не вернуться. Только на них мы можем испуганно искать следы течения времени. Никакая сила его не остановит. Никакая сила не помешает этим лицам уйти в мацяоскую землю, и они уйдут – словно звуки, тихо гаснущие на струне.
У этого слова существует три определения:
1) Современный разговорный язык в противопоставлении классическому письменному языку вэньяню[146].
2) Пустые, несерьезные разговоры, которые ведутся ради развлечения. В некоторых случаях под просторечием и вовсе понимается напраслина и обман: например, глагол «опросторечить» в шаньсийском диалекте имеет значение «оговорить». Очевидно, здесь иероглиф «простой» несет семантику вульгарности и грубости, а не ясности и прямоты, и «просторечия» приравниваются к балаганным шуткам, которые не стоит принимать на веру.
3) В Мацяо наречие «просто» произносят нисходящим тоном, созвучно слову «страшно». Так что здесь просторечия – это еще и рассказы о потусторонних силах или о жутких преступлениях, которые заводят, чтобы потешить слушателей и пощекотать им нервы.
Мацяоские просторечия – синоним небылиц, побасенок. Обычно просторечия рассказывают по вечерам или в дождливую погоду, когда хотят скоротать время, и это обстоятельство наводит меня на мысли о том, что вся китайская повествовательная литература зародилась под стрехой мокрой от дождя соломенной крыши и восходит к пересказам удивительных случаев, необычных происшествий, анекдотов и даже страшных историй. Чжуан-цзы приравнивал художественный вымысел к пустым побасенкам, ханьский историограф Бань Гу[147] называл первые образцы повествовательной прозы «рассказами, которыми обмениваются на площадях и у колодцев», что в целом подтверждает мою догадку. Как «Записки о поисках духов», появившиеся в конце правления Западной Цзинь[148], так и «Рассказы Ляо Чжая о необычайном»[149], увидевшие свет в годы правления маньчжурской династии, написаны в русле просторечной традиции: они полны абсурднейших сюжетов о сверхъестественных силах и удивительных происшествиях, которые по сей день волнуют воображение читателей. В этих книгах вы не найдете наставлений о том, как управлять государством, нет там и указаний, как очистить свой ум и умерить желания. В отличие от вэньяня, просторечие никогда не считалось языком благородным, и просторечной литературе никогда не приписывалась миссия вести за собой чувства и направлять дух.
Просторечие фактически приравнивается к ширпотребу, вульгарщине. За последние сто лет под влиянием западных языков простонародный китайский окончательно созрел и оформился, что, однако, не изменило предвзятого к нему отношения: по крайней мере, в словаре Мацяо до начала девяностых просторечие оставалось просторечием – «пустой болтовней», праздными словами. Просторечие по-прежнему непригодно для разговора на серьезные темы, его удел – «рассказы, которыми обмениваются на площадях и у колодцев». Мацяосцы до сих пор не ощутили потребности найти новые слова, чтобы четко разграничить три перечисленных выше смысла и навести порядок в понятийном аппарате. Наверное, они считают себя людьми недостойными, грубыми и неотесанными. Они отправились в добровольное языковое изгнание, обрекли себя бродить по языковому дну, пользуясь исключительно простым и вульгарным языком. По их представлению, истинное знание следует выражать другим языком, таинственным и непостижимым, доступ к которому для них закрыт.
Они догадываются, что таинственный язык давно исчез, оставив по себе только отдельные слова, которые передали им предки. Быть может, он прячется в заклинаниях колдунов, в истошных криках сонех, в звуках дождя и грома, но им его уже не понять.