По той же причине время, о котором мы знаем слишком мало, например, время в древних веках или в дальних странах, представляется нам расплывчатым, почти несуществующим и не заслуживающим внимания, оно подобно предметам на горизонте, которые превращаются глазом в мелкие песчинки, почти неотличимые от пустоты. Читая один заграничный роман, я вдруг понял, что не способен отличить американские двадцатые от сороковых. А английский тринадцатый век запросто перепутаю с пятнадцатым. Я испугался самого себя: за каждым романом стоят отдельные судьбы целых поколений, почему же эти десятилетия, даже столетия кажутся мне столь краткими и незначительными, что вызывают желание зевнуть и поскорее перевернуть страницу?
Причина проста: я слишком далеко оттуда и не вижу деталей.
Время – всего лишь трофей нашего восприятия.
Время существует до тех пор, пока мы его воспринимаем: у людей с ослабленным или отсутствующим восприятием (например, у больных в вегетативном состоянии) вообще нет времени в подлинном смысле слова. Время – эта прозрачная текучая субстанция – распределяется по пространству отнюдь не равномерно и течет с неодинаковой скоростью, оно видоизменяется в зависимости от особенностей нашего восприятия, незаметно растягивается или сжимается, сгущается или рассеивается, в нем могут образовываться уплотнения или провалы.
Проблема в том, что восприятие у всех разное. Даже у одного и того же человека оно постоянно меняется в зависимости от обстоятельств. И как среди этой груды осколков восприятия может существовать некий фиксированный и неизменный образ времени? О каком единстве времени может идти речь? Чье восприятие сорок восьмого года мы имеем в виду, когда ведем разговор о сорок восьмом годе? Тем дождливым вечером в соевой лавке Гуанфу сначала сокрушался о судьбе своего отца, а потом вдруг заговорил о лотосовых клубнях. Он сказал, что в прежние годы клубни у лотосов были слаще меда, а вареными таяли на языке – нынче таких уже не найти. Сейчас все лотосы накачивают удобрениями, и вкус у них совсем другой.
Меня его слова немного озадачили. Согласен, многие производители действительно злоупотребляют удобрениями, что сказывается на качестве продукции. Тем не менее, огромное количество лотосов по-прежнему растет в естественной среде, совсем как во времена его детства. Я подозреваю, что вкус лотосовых клубней остался прежним, но у Гуанфу изменилось восприятие – чем больше прожитых лет остается за плечами, тем дальше уходит он от голодного детства (или же тем сильнее портится его печень). Это нередкий феномен. Мы склонны идеализировать многие реалии из прошлого, например, лотосовые клубни, прочитанные книги или бывших соседей, потому что уже не помним, какие именно обстоятельства вызвали наше расположение. Даже пережитые в прошлом страдания могут вспоминаться как нечто прекрасное, если мы оглядываемся на них из далекого и благополучного настоящего. Мы больше не страдаем, а всего лишь любуемся своими страданиями.
Выходит, что время, захваченное восприятием в качестве трофея, само способно разъедать наше восприятие.
И неизвестно, в какой мере сорок восьмой год, о котором рассказывал мне Гуанфу, пострадал от коррозии времени. Возможно, его воспоминания заслуживают не больше доверия, чем сомнительные рассказы о вкусе лотосовых клубней.
Когда речь зашла о реабилитации участников «контрреволюционного мятежа», Гуанфу сказал, что народному правительству тоже приходится нелегко: непростое это дело – исправлять прошлые ошибки, слизывать с пола собственные плевки. Тут Гуанфу обнаружил, что у него закончились сигареты, и отправил сына в соседнюю лавку, заодно велел купить газировки к столу. Сыну Гуанфу было лет около двенадцати, когда отец сказал о газировке, глаза его загорелись, и он босиком, как был, выбежал из лавки. Принес сигарет, газировки, схватил со стола палочки и бросился открывать нам бутылку. Крышка звякнула, сын Гуанфу оторопело огляделся, полез под кровать и стал шарить там в темноте, оттопырив костлявый зад. Должно быть, жестяная крышка куда-то укатилась, и он пытался ее найти.
С паутиной в волосах он выбрался из-под кровати, бормоча: нету, нигде нету, отряхнул руки, взял вторую бутылку и пошел с ней на улицу, фальшиво напевая популярный мотивчик.
– И все? – сердито спросил Гуанфу.
– Я везде посмотрел, нету.
– У нее что, крылья отросли? На небо улетела?
Не знаю, почему Гуанфу так зациклился на этой крышке. Может, их собирали и сдавали на лом? Или его просто рассердила небрежность сына?
Гуанфу велел ему искать дальше, прервал наш разговор и тоже принялся осматривать все подозрительные углы: передвинул от стены груду угля, стал с грохотом ворочать кадушки, мотыги и прочие инструменты, грозя бутылочной крышке расправой:
– Попрячься, твою мать! Попрячься, сейчас посмотрим, куда ты прячешься!
Само собой, сына он тоже не мог оставить без внимания: