– Паскудник ты этакий, ищи! Барином себя возомнил? Если бы партия твоего деда не реабилитировала, не видать тебе никакой газировки! Никаких кожаных сандалий! Никаких авторучек и никакой школы! Мы в исправительном лагере от голода помирали, просо из навоза выковыривали…
Парень скривил губы и со всей силы врезал ногой по куче угля.
– Вязи тебя боров, ты еще пинаться будешь? – И Гуанфу отвесил сыну хорошенький подзатыльник.
Защищаясь от удара, мальчик вскинул руку, но сделал это так резко, что отец даже попятился и едва не упал.
– Ты еще подерись с отцом! Паскудник, подерись с отцом! – Гуанфу отобрал у сына газировку и прокричал: – Да я тебя живьем закопаю!
Задыхаясь от злости, мальчишка выскочил из лавки и заорал на всю улицу:
– Старый ублюдок! Бандюга! Старая контра! Какой из тебя учитель – только и умеешь кулаки распускать! И это при новой власти! Только и знаешь, как чинить произвол, сеять разрушения, позорить свое отечество! – сын Гуанфу засыпал книжными оборотами. – Так тебе и надо, вот бы и дальше жрал свой навоз! Сядешь в тюрьму – я только обрадуюсь! Стану президентом, устрою новую кампанию, и никакой реабилитации ты у меня не получишь, так и знай!..
– Да я, да я, да я…
Слова застряли у Гуанфу в горле, он выбежал на улицу, но сына не догнал, даром что работал учителем физкультуры. Он весь трясся от злости, мне пришлось взять его под локоть, провести в лавку и осторожно усадить на стул. Демарш его сына очень меня удивил. Конечно, чего не скажешь в запале, не стоило относиться к его словам слишком серьезно. Но намерение уколоть отца в самое больное место говорило по крайней мере о равнодушии к трагедиям прошлого – бутылка газировки значила для него куда больше, чем реабилитация деда. Тогда я снова ощутил, какая удивительная эта штука – время. Подобно многим другим людям, Гуанфу считал, что пережитые им несчастья способны вызвать сочувствие у любого человека. Что все события, отлитые в металле времени, сродни дорогим музейным экспонатам, которые сохраняют свой исходный вид и пользуются всеобщим признанием. Поэтому, как и многие люди старшего поколения, в наставлениях молодежи он частенько вспоминал прошлое, рассказывал о тюрьме, о голоде, о войне, о болезнях или о сорок восьмом годе.
Ему было невдомек, что время – не памятник старины, и что сын никогда не сможет разделить с ним прошлое. Власти вернули Гуанфу сорок восьмой год, в котором его отец остался невиновным, но сына Гуанфу это нисколько не трогало. Он с размаху врезал ногой по груде угля, показывая, что прошлое, в том числе и сорок восьмой год, его совсем не интересует и даже вызывает отвращение.
На первый взгляд кажется, что он неправ. Да, он не видел прошлого своими глазами, но вместо того чтобы вымещать зло на куче угля, он мог бы по крайней мере поинтересоваться причудливыми делами минувших лет, ведь дети любят слушать легенды и предания о старине. И разумное объяснение его поступку только одно: сын Гуанфу не питал ненависти к прошлому вообще: его ненависть вызывало лишь нынешнее прошлое, то есть прошлое, которое переполняло его отца нравоучениями, упреками и непоколебимой уверенностью в собственной правоте, прошлое, которое отобрало у него полбутылки газировки.
Гуанфу даже заплакал от обиды. Мне этот эпизод напомнил государственную политику прошлых лет, когда всех гражданских, которые после сорок седьмого года оказались на должности отделенческого уровня и выше, а также всех военных в звании майора и выше, было решено считать «историческими контрреволюционерами». Философский смысл этой демаркационной линии, которая проводилась для каждого человека в каждом уголке огромной страны, был следующий: время едино для всех, и исключений здесь быть не может. Спустя несколько десятков лет власти наконец увидели примитивность такого подхода, и как раз благодаря отмене этой политики тяготы Гуанфу закончились, ему наконец улыбнулась удача. С другой стороны, Гуанфу желал своему сыну именно того, чего не желал бы себе: он пытался протащить его за собой по событиям прошлого и не собирался идти ни на какие уступки. Он не видел разницы между настоящим прошлым и нынешним прошлым, между своим прошлым и прошлым других людей, он считал, что прошлое, которое он так ненавидит, должно вызывать ненависть и у его сына, а настоящее, которым он так дорожит, должно внушать сыну благоговение. Огромный, тяжелый сорок восьмой год, каким его запомнил Гуанфу, его сыну должен был представляться не менее огромным и тяжелым, ему нельзя было уменьшиться, рассеяться и тем более нельзя было обратиться в пустоту. Гуанфу не думал, что для его сына сорок восьмой год окажется таким же далеким, как династия Цин, Тан или Хань, таким далеким, что на месте событий сорок восьмого года будет маячить лишь расплывчатое пятно, не имеющее к нему никакого отношения, и что несчастная бутылочная крышка приведет его сына к совершенно оригинальному заключению:
– Так тебе и надо! Сядешь в тюрьму – я только обрадуюсь!