Она умела ахать, охать и визжать на все возможные лады. Тесян кричала от страха перед гусеницей, но сладкие переливы ее «ай-я-я-я» неизменно наводили мужчин на мысли, что такие крики должны звучать на другом фоне и при других обстоятельствах, побуждали представлять ее облик на другом фоне и при других обстоятельствах – и многое другое. Конечно, нельзя возлагать на Тесян ответственность за мужские фантазии, она всего-навсего испугалась гусеницы. Но эта ее гусеница оказывалась сильнее имбирного чая с горохом, сильнее любых угощений, которыми потчевали мужчин другие деревенские женщины, эта гусеница отрывала мужчин от теплых очагов, и они послушно выполняли любое поручение Тесян, любую работу, которую она просила сделать. После каждой такой победы Тесян проходила мимо деревенских женщин, гордо выпятив грудь и задрав подбородок, не скрывая своего торжества.
При мне мацяосцы шептались, что визготня этой лисицы – настоящее окаянство, она своими криками по меньшей мере трех мужиков до ручки довела.
Первым был директор уездного ДК, который приехал инспектировать культурную работу в сельской местности, он поселился в доме Бэньи, а его помощник – у Фуча. С первого же дня директор очень полюбил Мацяо, с широкой улыбкой на мясистом лице он крутился вокруг Тесян, торчал у нее на кухне, словно пустил там корни. Говорили, Тесян только махнула пальчиком, и он без всяких разговоров отдал ей всю бесплатную литературу, которую привез в Мацяо для поддержки сельского хозяйства, все квоты на бесплатные удобрения и даже деньги из фонда помощи крестьянам на случай стихийных бедствий. Этот директор уездного ДК был у нее как мальчик на побегушках – доходило до того, что Тесян гнала его вынести отхожее ведро, и он тащился с ведром на огород и неловко унавоживал грядки.
Вторым был молоденький симпатяга, как говорили – племянник Тесян, он работал в одном из фотоателье уездного центра, а в сельскую местность приехал оказывать фотографические услуги крестьянам-беднякам и низшим слоям середняков. Тесян обошла с ним все окрестные деревни, нахваливала людям его снимки, и народ с горящими глазами рвал друг у друга из рук пачку фотокарточек, которые успел наснимать этот городской паренек, а там, разумеется, была Тесян во всех возможных позах. Деревенские тогда впервые увидели фотоаппарат – конечно же, им было любопытно. Но еще любопытнее оказались старые часы симпатичного фотографа, которые Тесян целый месяц носила на своем запястье. Еще говорили, будто дровосеки на хребте видели, как Тесян идет по горной тропе за руку со своим племянником. Спрашивается, это где такое видано, чтобы замужняя тетушка прохаживалась за руку со взрослым племянником? Как это понимать?
Говорили, что Тесян и Дорогушу пыталась окрутить: как-то раз Чжихуан вырубил по ее заказу каменные ясли, притащил им во двор, сбросил на землю и разом выпил пять ковшей холодной воды, а мышцы так красиво перекатывались у него под кожей, что Тесян залюбовалась и потребовала у Дорогуши подстричь ей ногти – дескать, на левой руке сама подстригла, а на правой никак не выходит. После она тайком сшила Чжихуану туфли и принесла подарок ему домой. Но Чжихуан оказался полнейшим дорогушей, он так и не понял, чего от него хочет Тесян, и вернул эти туфли Бэньи – мол, тесноваты, не его мерка, а Бэньи будут в самую пору. Партсекретарь наш тогда весь почернел, свернул голову набок и битый час молчал.
В следующие дни Тесян из дома не показывалась. А когда снова появилась на улице, из-под ворота у нее выглядывала большая царапина. Тесян объясняла, что это след от кошачьих когтей.
Не признавалась, что ее побил Бэньи.
После того случая Тесян вроде бы успокоилась и больше не отиралась возле мужчин. Зато вдруг сдружилась с Треухом.
Треуха трудно было назвать мужчиной – по крайней мере, деревенские женщины не считали его мужчиной в полном смысле слова, и никто не усмотрел опасности в этой дружбе. Треух был вторым сыном Чжаоцина, с детства рос дурным, неблагодарным пащенком, в конце концов Чжаоцин выгнал его из дома мотыгой, и он поселился в Обители бессмертных вместе с Ма Мином, даосом Инем и Ху Вторым, тоже стал пустобродом, одним из четырех мацяоских небожителей. Треухом его звали потому, что под левой подмышкой у него имелся жировик, формой очень напоминавший ухо. Говорили, что в прошлой жизни Треух натворил много безобразий, поэтому батюшка Янь-ван приделал ему третье ухо, чтобы он внимательно слушал наставления стариков и указания начальства из управы. Сам он дорожил своим третьим ухом, словно настоящим сокровищем, и никому не показывал его просто так. Желающим полюбоваться на третье ухо полагалось угостить его хозяина папиросой. За пощупать плата была вдвое больше. Еще Треух умел так изогнуться, что левой рукой из-за спины доставал до правого уха, но за такое представление зрителям приходилось покупать ему чашку вина в снабженческом кооперативе.