Тесян он демонстрировал третье ухо бесплатно и очень радовался, когда видел ее улыбку. Он гордился своим лишним ухом, да и вообще был весьма доволен собственной наружностью. За несколько лет до событий, о которых пойдет речь дальше, Треух тщательно изучил свое лицо в зеркале, уверился, что не может быть родным сыном Чжаоцина, и пристал к матери с вопросом, где его настоящий отец. Мать рыдала, с Чжаоцином вышла серьезная драка, которая только укрепила подозрения Треуха: где это видано, чтобы отец так истязал родного сына? Чтобы граблями гнал его из дома? Треух не такой тверезый, чтобы верить россказням этого ублюдка!
Он пришел к Бэньи, поднес ему папирос, прочистил горло и принял такой серьезный вид, словно собрался обсуждать с партсекретарем планы развития экономики и улучшения благосостояния народа.
– Дядюшка Бэньи, ты сам знаешь, с революционной обстановкой у нас в стране теперь полный порядок, под руководством товарищей из ЦК все враги народа, вредные элементы и прочая нечисть показали свое истинное лицо, теперь мы знаем, кто настоящий революционер, а кто – липовый. Как говорится, чем больше мы спорим о правде революции, тем ярче она сияет, чем больше крепим бдительность, тем меньше оставляем лазеек врагу. Вот и на прошлом партсобрании в коммуне обсуждались вопросы внедрения гидромелиорации…
– Ты мне зубы не заговаривай, – потерял терпение Бэньи. – Есть что сказать – не тяни кота за хвост.
И Треух, запинаясь, спросил Бэньи о своем настоящем отце.
– Ты напруди-ка лужу и поглядись как следует! Да у тебя не рожа, а уйсуна пучок! Какого тебе еще отца надо? Радуйся, что хоть Мелкий Чжао тебя признал. А как по мне, такому выродку вообще отца не полагается, – сквозь зубы процедил Бэньи.
– Дядюшка Бэньи, не надо так. Я не докучать тебе пришел, просто хочу услышать ответ.
– Какой еще ответ?
– Кто мой отец?
– У матери своей спроси! Чего ты ко мне пристал?
– Ты ведь партсекретарь, должен знать правду.
– Ты что несешь, отребье? Откуда я знаю, от кого тебя мать понесла? Я даже не помню, как у нее брови растут – вдоль или поперек.
– Я не то хотел сказать, я…
– У меня дела.
– Значит, не скажешь?
– Чего тебе сказать? Знаешь, как это называется? Жаба лезет под императорский балдахин! Ладно, я все устрою. Какого отца хочешь – командира полка? Или начальника управления? Говори, я тебя познакомлю. Ну?
Треух закусил губу и все оставшееся время молчал. Бэньи еще долго бранился, тыча в него пальцем, но пустоброд со спокойствием и даже некоторой гордостью на лице смотрел, как распинается партсекретарь, словно видел его насквозь. Он вежливо дождался, когда Бэньи закончит свое представление, молча встал и пошел восвояси.
Он дошел до околицы, постоял там немного, наблюдая, как двое пащенят возятся с муравьями, и вернулся в Обитель. Его дела не терпели отлагательств, и он не позволил себе впадать в уныние из-за какого-то Бэньи.
Он ходил к дядюшке Ло, к Фуча и Чжихуану, ходил даже к начальнику коммуны. Потом мотался в уездный центр, чтобы узнать, в каком лагере отбывает наказание Оглобля Си, поскольку был уверен, что мать родила его от Оглобли (см. статью «Глухомань»), и хотел своими глазами посмотреть, каков он из себя, а еще лучше – отвести его на анализ крови. Треух говорил, если Оглобля Си окажется его настоящим отцом, но не признает такого сына, он на его глазах размозжит себе череп о стену. Дескать, он у жизни просит одного – узнать своего настоящего отца, послужить ему хотя бы день, хотя бы час, а о большем и мечтать не может.
Треух дважды мотался в уездный центр, Оглобли Си там не нашел, но отчаиваться не стал. Он понимал, что поиски отца – дело непростое, и был готов посвятить им всю свою жизнь. Он плохо вписывался в компанию остальных небожителей из Обители бессмертных, которые целыми днями только спали да бродили по горам. У Треуха было много забот, с утра до вечера он наводил справки, занимался поисками, а заодно – сотней других дел, которые никогда не переделать. В своей продбригаде он ни дня не работал, зато охотно исполнял любые поручения в снабженческом кооперативе, в здравпункте, в зернохранилище, в лесхозе, в школе – целыми днями крутился там, словно устроился в коммуну на оклад. Он помогал лекарю растолочь в ступке целебные травы, помогал мяснику надуть свиной пузырь, помогал учителю натаскать воды в школу, помогал повару при зернохранилище порезать доуфу. Если кто из друзей Треуха попадал в беду, он готов был в лепешку ради него расшибиться. Например, Яньу за помещичье происхождение исключили из школы в Чанлэ, прошение о переводе в деревенскую школу при коммуне тоже отклонили. Возмущенный такой несправедливостью, Треух притащил Яньу в директорский кабинет, выложил на стол все свои папиросы и попросил директора уважить его и принять мальчика в школу.
Директор стал объяснять, что с радостью бы принял Яньу, но тут ведь какое дело, ученика исключили из школы уездного уровня, как бы это выразиться, имеет место политический вопрос.