— Ты это сделал? — строго спросил я, но был убежден, что он этого не делал. Да как он смог?
— Да! — не задумываясь, ответил сын.
— Вот видите! — воскликнула гостья.
— Гм… — скупо откликнулся я.
Учительница показала нам письмо, в котором коммунальное управление в весьма запутанных фразах обращалось к школе и требовало примерного наказания виновного. Письмо было написано на официальном бланке. Штамп коммунального управления оказывает всегда губительное влияние на мою нервную систему.
— Он не мог сделать это сам, — продолжала симпатичная учительница. — Там целая система из тридцати шести маленьких фонтанчиков. У него должны были быть помощники, но он не хочет их выдать.
— Я сделал это сам.
— Но зачем? — спросил я. — Скажи, зачем?
— Подумай, скольким людям ты испортил платье! — сказала мать, чувствуя потребность принять участие в разговоре.
— Зачем? — спросил я снова.
Я люблю знать причины событий. Но в этот момент невольно подумал: «Живой ребенок, инициативный и изобретательный». Штамп коммунального управления невыносимо раздражал меня.
— Педагогический совет рассмотрел этот поступок и поручил мне…
Я представил себе зеленый садик, в котором граждане прогуливаются, отдыхают на скамейках, греются на солнышке, и вдруг… псс…
— Чему ты улыбаешься? — спросила жена.
Я откашлялся и с горечью возразил:
— Вопрос слишком серьезный, чтобы смеяться.
Учительница подтвердила. У нее были очень умные глаза.
— Конечно. Повреждение общественного имущества, нарушение порядка, грубое нарушение дисциплины… Простите, — вдруг изменила она тон, — а вы вообще интересуетесь его дневником? Просматривали его тетради? Почему вы не были на родительском собрании?
«У парнишки живое воображение, — сочувственно подумал я. — Тридцать шесть фонтанов — да это целая техническая проблема! Молодец!»
— Что вы говорите? — вежливо переспросила учительница.
— Я примерно накажу сына, — ответил я в стиле послания коммунального управления. — Мне ясен весь объем его вины, и я сумею выполнить свой долг.
После короткой дискуссии о гренках, купальных костюмах, свитерах, Международном женском дне и освобождении женщин от домашнего рабства гостья вежливо попрощалась и ушла. Присутствовавший при этом ученик пятого «А» произнес довольно четко: «Честь труду!» — и вернулся к своей тетради, но не принялся писать, а только сгорбился и, не шевелясь, выжидал.
Жена проводила учительницу, вернулась в комнату и посмотрела на меня долгим, вопрошающим взглядом. Не люблю долгие, вопрошающие взгляды: за ними должны следовать действия.
— Встань, — тихо, но непреклонно сказал я, — и надень куртку. — А сам взял пиджак.
— Куда вы? — изумленно спросила мать.
— Вставай и идем, — повторил я.
Он послушался, ни слова не говоря.
— Куда вы? — растерянно повторила она.
— В милицию.
— В милицию? — Она несколько раз быстро моргнула: по-видимому, хотела что-то сказать.
— В чем суть? — резко перебил я. — В повреждении общественного имущества. Намеренном и злостном. Да или нет?
— Да, — немного подумав, ответил он.
— Так вот, пойдем.
Жена смотрела на нас расширенными глазами.
— Куда ты? — заинтересовался маленький, выбрасывая из кроватки колесо и руль автомобиля.
— В милицию, — ответил старший.
— Я тоже хочу!
— Ты еще слишком мал, — возразил старший.
— Тогда принеси мне леденец на палочке, — попросил маленький.
— Хорошо, принесу.
— Но… — начала мать.
— Это преступление? — с металлом в голосе спросил я. — Да. Педагогика имеет свои границы. Он должен понимать, что он гражданин народно-демократического государства! И вообще, последнее время невозможно выносить его проделки…
Я сделал за спиной сына неопределенный жест, который приблизительно означал: не беспокойся, но ты должен помнить, что и педагогика имеет свои границы.
— Но… — снова начала мать.
Мы вышли. Некоторое время мы молчали. Я шагал быстро, и сын вынужден был семенить, догоняя меня. Деревья в садах были отягощены спелыми плодами, напоенными солнцем. Вечер был, скорее, теплый; в воздухе царили спокойствие и гармония, но идиллии не было.
— Ты вправду это сам сделал? — спросил я через некоторое время, глядя на бледную луну.
— Конечно, — с оттенком превосходства ответил он.
Я успокоился — у мальчишки есть чувство юмора — и мягко спросил:
— А зачем… зачем ты это сделал?
— Не знаю… так…
— Может, на пари?
Он отрицательно покачал головой. «У него есть воображение! — подумал я. — Фонтан навыворот! Все ясно: ему приходится ходить в школу, там его мучат деепричастиями, историей и дробями, а люди в садике зря тратят время и народные средства. Это ясно с точки зрения логики и подсознания. Просто и вдохновенно!»
— Я думаю, — вдруг тихо произнес он, — что к ним это не относится.
— Что? К кому?
— К ним, к милиции.
— Как же? — отрезал я. — Кто должен охранять общественное имущество? Милиция.
— Да, — медленно произнес он через несколько шагов, — но я еще несовершеннолетний.
Я чуточку растерялся и воскликнул:
