мимо трагедии поэта. Я сослан за поэму «Погорель-щина», ничего другого за мной нет.
Статья 58-ая, пункт 10-й, предусматривающий агитацию.
Я неминуемо погибну без помощи со стороны.
Услышьте, помогите!
Все свои прекрасные и заветные вещи в Москве я хотел бы предоставить Вам, на
Ваши оценку и усмотрение.
Сообщите телеграммой, возможно ли через Вас передать лично Калинину или
Ворошилову мое заявление о помиловании? Это самый верный путь к моему спасению.
Прошу великую Нежданову о помощи. (Так я и не окончил «Повесть об Алконосте
нежданном», где есть потрясающие по красоте русские рапсодии об Ант<онине>
Васильевне.) Если останусь жив — допишу — это небывалое и многоцветное, как
павлин, произведение.
Умоляю о посылке Вашу маменьку и сестрицу — чаю, сахару, макарон, крупы для
каши, сала, сухарей белых, компоту яблочного от цинги и т. п. Деньги только
телеграфом.
Сообщение почтой тянется месяцами, с октября до зимнего пути совершенно
прекращается.
210
История и русская поэзия будут Вам благодарны. Целую ноги Ваши и плачу
кровавыми слезами.
Николай Клюев.
210. Н. Ф. ХРИСТОФОРОВОЙ
28 июля 1934 г. Колпашево
Дорогая Надежда Федоровна! Получил Ваши посылки, как бы из другого мира
гостинцы. Такой сказкой пахнуло мне в душу от милых вещей, ведь они пришли из
Москвы, с Голутвинского переулка, где меня любили и где я видел столько ласки и
внимания, и только мучительные и безобразные условия, в которые я был поставлен за
последний год, разлучили меня с ним. Но всё к лучшему. Ваши сердечные прямые
слова как корпия на мои раны. Умоляю Вас о письме. Каждое Ваше слово я пью, как
липовый мед. Так мне никто не скажет. Я очень обрадован, что для Вас понятна моя
чисто внешняя неискренность, я очень страдал за это неприсущее мне по природе
свойство, но я пробовал раз в жизни обыграть черта в карты - теперь познал, что для
этого я не гожусь. Сколько труда было Вам с посылками! Как трогательны клубки с
шерстью! Облил я их слезами. Два платочка с голубыми каемочками — благодарю за
них, через всё я общаюсь с дорогими мне людьми, и вот уже три дня, как будто гощу у
Вас, вижу Ваши милые комнаты, где столько пережито мною чистых чувств, слов и
видений. Я готов оставить Нарыму руку или ногу, как медведь капкану, только бы ухва-
титься за порог Вашего жилища и рыдать благодарно, как может благодарить человек,
снятый с колеса! Вечные очи любви и звезды небесные — порука за мою искренность
и благодарность. Над<ежде> Андр<еевне> я написал письмо и в Москву, и на Кавказ,
Горькому, думаю, напрасно писать. У него есть секретарь Крючков, который мое
письмо непременно затормозит. Нужно письмо вручить лично и поговорить. Горький
всю жизнь относился ко мне хорошо, я крепко надеюсь, что и теперь он не изменился
ко мне. Ведь поэт Павел Васильев, которого он поучает и отвечает письмами на его,
Васильева, письма, только мой младший ученик в искусстве. Квартира моя еще в июне
была запечатана. Послал доверенность, заверенную официально, не знаю, что будет. У
меня ведь все вещи-то на любителя и для ширпотреба не годятся. Если продать,
наприм<ер>, ковер или древние складни, то я хотя бы сколько-нибудь смягчил Ваше
беспокойство обо мне и моем куске хлеба. Ах, если бы удалось это! Недавно я получил
сообщение, что мне разрешено печататься везде, где пожелаю, дело лишь за
созвучными с нашей эпохой произведениями. Но не оставляйте меня! Время свое
покажет. Вот идет полярная зима, уже тянет из тундры изморозью по вечерам, а я ведь
только что перенес воспаление легких, очень ослаб, горю и глухо кашляю, если к этому
прибавить старинную болезнь сердца, общий ревматизм и болезнь сосудистой ткани,
то хлопотать обо мне долго не придется. Напишите, как живете? Что нового в
искусстве Миши? Окончил ли он своего Сирина? Жалеет ли меня? В Колпашеве театра
нет. Хотя часто сердце щемит от необходимости побывать в нем, но приходится
убаюкивать себя прошлыми видениями. Интересных людей я не вижу. Иногда на улице
кланяются незнакомые, но я ни с кем из ссыльных не схожусь. Слишком уж кровоточит
душа, чтобы с кем-либо чужим сходиться. Местное начальство относится ко мне хоро-
шо. Внешне никто меня пока не обижает и не шпыняет. Начальник здешнего ГПУ
прямо замечательный человек и подлинный коммунар. Всякий день варю суп из
присланной ветчины, приправляя манной крупой, картофелем и луком. Очень вкусно.
От Толи получил письмо, обещает посылку, но что он может, когда сам еще учится, и
всё, что я имел в Москве, отсылал ему в Питер. Он переведен в третий
индивидуальный класс. Читал о нем статью в журнале — называется «Большие
горизонты». Мне очень приятно, что мой посев принес в лице этого юноши пока еще
цветы, а в будущем, быть может, и плоды. Его последняя живописная работа: «Портрет
211
Зощенко» -очень хорош — помещен в журнале и прислан мне. У Толи уже жена —
очень видная и красивая женщина, что будет дальше покажет время. Сейчас за окном
ливень и по обыкновению серое нарымско<е> небо. На столе у меня букет лесных
цветов в глиняном горшке. Цветы здесь задумчивые, всё больше лиловые, покрытые
