Он качает головой и крепче обхватывает пальцами кофейную кружку. Я удивлена тем, сколько злости в его голосе. Раньше он любил птиц — любых птиц. Именно с дедушкой я впервые наблюдала за одной из них. Это была всего лишь зарянка, но благодаря дедушке она показалась мне совершенно удивительной. Он остановил нас и прижал палец к губам, чтобы мы замолчали. Зарянка повернула голову и посмотрела прямо на меня. Я боялась дышать до тех пор, пока она не улетела.
Но сейчас дедушке совсем не интересно наблюдать за гусями. Он идет в гостиную, останавливается рядом с Джеком и тоже пытается его растолкать. Но Джек не спит, он просто лежит на диване. Я захожу в комнату и сажусь рядом; протягиваю брату чашку с кофе, который сварил для меня дедушка. Джек берет ее, не говоря ни слова. У него на щеке отпечатался след от дивана.
— Горячо, — говорю я.
Но он заглатывает кофе, не успев его даже распробовать. Похоже, за всю ночь он не сомкнул глаз.
Дедушка везет нас в больницу. Всю дорогу я всматриваюсь в поля, пытаюсь заметить что-то, о чем можно будет рассказать папе. Лебедей там нет. В пустом сером небе тоже не видно никого, кроме чаек. Дедушка не сводит глаз с дороги.
Он не паркуется, а просто притормаживает у входа.
— А ты не зайдешь? — спрашиваю я.
Дедушка качает головой:
— В другой раз. Ты же помнишь, я не люблю больницы.
Джек с размаху захлопывает заднюю дверь. Мы с дедушкой смотрим, как он топает ко входу. Я медленно отстегиваю ремень и замираю, уже положив руку на ручку двери.
— Хочешь, я передам что-нибудь от тебя папе?
— Да, если хочешь.
Но дедушка не говорит, что именно передать.
Он щурится: солнечный луч падает ему на лицо через лобовое стекло. Сейчас я злюсь на него так же, как мой брат. Нельзя же ненавидеть всю жизнь больницы только потому, что в одной из них когда-то умерла бабушка. К тому же если сам ты ветеринар. У него же была своя клиника, где он видел и кровь, и операции, и все эти ужасные процедуры.
— Ну, тогда до встречи, — бормочу я.
И бегу догонять Джека. Мы заходим не через приемное отделение, и я этому рада. Мы пересекаем большой холл, который я нашла в прошлый раз. Сегодня здесь все немного иначе, нет такой суеты. Я вижу табличку, которую не заметила в прошлый раз: «Главный вестибюль больницы». Смотрю на ряд синих пластиковых кресел рядом с искусственной пальмой, ищу глазами Гарри, но обнаруживаю только двух пожилых дам и мужчину с ходунками. И никаких парней с капельницами и глазами каштанового цвета. Я осматриваю и все остальные кресла. Может быть, я просто придумала его. Ведь это действительно довольно странно — что он так запросто подошел тогда ко мне и заговорил.
Джек ждет в коридоре под табличкой, на которой написано: «Ко всем отделениям». Скрестив руки на груди, он говорит:
— А подольше ты не могла идти? За это время папа уже мог умереть.
И сразу отводит глаза: ему становится стыдно за сказанные слова. Потом поворачивается, взлетает по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и забегает в лифт. Придерживает для меня дверь. А я смотрю на список отделений на табличке рядом с лифтом: онкология, урология, флеботомия.
— Откуда ты знаешь, куда идти? — спрашиваю я.
— Мне мама сказала.
Мы выходим на третьем этаже, и Джек ведет меня по широким светлым коридорам. По обеим сторонам таблички и стрелки, указывающие путь к отделениям с еще более сложными названиями. Я понятия не имею, что они все означают.
Джек замирает перед закрытой дверью. Рядом на стене висит табличка с надписью «Кардиологическое отделение».
Из дверей выбегает мама. Она прижимает нас к себе, а потом проводит внутрь. Останавливается у большой стойки, расположенной в полукруглом холле. Сразу позади стойки видны три большие палаты с кроватями, и повсюду мелькают медсестры.
— Мне можно брать с собой только одного из вас, по очереди, — говорит мама, переводя взгляд с меня на Джека. — Папа пока чувствует себя плохо.
— Я первая, — говорю я. — Мне очень нужно.
В конце концов, ведь именно я была с папой, когда все это произошло.
Джек опускает одно из пластиковых кресел, расположенных вдоль стен, и, глядя прямо перед собой, бормочет:
— Давай недолго.
Мама берет меня за руку.
— Ты готова?
Мы заходим в длинную узкую комнату. По обеим сторонам — синие занавески, подвешенные к потолку: они отгораживают койки. Повсюду какие-то аппараты, что-то пищит и гудит. Но здесь все равно гораздо тише, чем в остальной больнице. Мама останавливается у последней койки по правую руку. Медленно и осторожно отодвигает занавеску в сторону.
— Грэм, я привела Айлу, — говорит она.
Я вытягиваю шею и смотрю через ее плечо. Папа лежит с закрытыми глазами, голова покоится на подушке, из носа торчат какие-то трубки. Из-под простыни тянутся провода, подсоединенные к какому-то монитору.
— С ним все нормально? — спрашиваю я. — Выглядит он до сих пор не очень.
Не знаю, чего я ждала, но точно не этого. Я надеялась, что сегодня папа будет выглядеть хоть чуточку здоровее, таким, как раньше.
Мама кивает:
— С ним все нормально. Он уснул, но только что был в сознании.
