Она обнимает меня за плечи и прижимает к себе. От нее пахнет кофе и несвежей одеждой. Наверное, она очень устала, ведь она провела здесь всю ночь.
— Где ты спала? — спрашиваю я у нее.
Мама кивает на жесткий стул у кровати.
— Поверь, у дедушки намного удобнее.
Она пытается улыбнуться. Глаза у нее опухли. Я наклоняюсь и касаюсь папиной руки. Кожа у него теплая и сухая, а не холодная и влажная, как накануне.
— И что теперь будет? — спрашиваю я у мамы. — Его отпустят домой?
Мама качает головой:
— Врачи хотят за ним понаблюдать. То, что случилось вчера… было очень серьезно. Его сердце перестало биться ритмично, начало работать в совершенно другом ритме. Нужно устранить эту проблему перед тем, как выписывать его.
— Но с ним все будет хорошо? — спрашиваю я, не сводя глаз с папиной груди, которая слегка поднимается и опускается. — В смысле, он же не…
Я давлюсь словами и замолкаю. Мама крепче обнимает меня за плечи.
— Через несколько дней будет понятнее, — шепчет она. — Не волнуйся, он никуда не исчезнет.
Мне хочется верить ей, но папа выглядит слишком уж нездоровым. Тут он начинает просыпаться: у него подрагивают ресницы. Я наклоняюсь к нему.
— Не дави ему на грудь, — предупреждает мама.
Увидев меня, папа слабо улыбается. Переводит взгляд с меня на маму и обратно.
— Прости, что напугал тебя, птенчик, — шепчет он.
Голос у него тоже какой-то невесомый, словно пух одуванчика.
Я склоняюсь ближе к нему.
— Теперь все хорошо?
— Уже почти.
Снова тень улыбки мелькает у него на губах, а потом он спрашивает:
— Ты нашла лебедей?
Я издаю какой-то непонятный звук, слегка напоминающий смешок:
— Ты что, забыл? Мне было немного не до того, я волновалась за тебя.
Папа смотрит мне в глаза.
— Я тобой горжусь. Ты все сделала правильно.
Он пытается сказать что-то еще, рассказать о том, что произошло. Но слова будто уплывают от него в самой середине предложения. Вскоре мама снова обнимает меня за плечи.
— Давай позовем Джека, пока папа еще не слишком устал, — мягко говорит она. — Встретимся в кафе минут через двадцать?
Я киваю. Снова касаюсь папиной руки. Мне не хочется покидать папу. Мне страшно и кажется, будто, как только я уйду, с ним случится что-нибудь плохое. Я замираю, уже взявшись рукой за занавеску, и не могу оторвать от папы взгляда.
— Со мной все будет хорошо, — шепчет он. — Обещай, что не будешь волноваться.
Но как я могу такое обещать, если чувствую, что именно я во всем и виновата? Если бы я не согласилась тогда ехать с ним искать лебедей, ничего этого вообще не случилось бы.
Мама ласково подталкивает меня в спину.
— Иди позови Джека, — снова говорит она. — Папа в надежных руках.
Каждый мой шаг от папы дается мне с трудом. Такое ощущение, будто у меня на ногах мощные магниты и они тянут меня обратно, к нему.
Увидев меня, Джек сразу встает. Сиденье с шумом захлопывается.
— Как он? — спрашивает Джек.
Я смотрю на него пустыми глазами, кажется, что пальцами я до сих пор сжимаю занавеску у кровати.
— Ну… он какой-то притихший.
— Но ему лучше?
— Наверное.
Я иду дальше словно во сне. Толкаю двери, ведущие в коридор, и стою там, ничего не понимая. Я снова ощущаю волну в горле, которая пытается вырваться наружу. Мне хочется свернуться калачиком прямо здесь, посреди коридора, и плакать. Но повсюду люди, спрятаться негде. Я сосредоточенно переставляю ноги. Не знаю, куда направляюсь, я по-прежнему не хочу уходить от папы, но знаю, что мама права. Он в хороших руках. Все эти аппараты и трубки должны же как-то ему помогать.
Я двигаюсь вперед, пока не начинаю чувствовать, что волна в горле немного улеглась. Провожу рукой по бледно-персиковым стенам и заглядываю в помещения, мимо которых прохожу. В основном это приемные перед кабинетами или отходящие в сторону коридоры. Но попадается и несколько палат, которые можно рассмотреть через стекло.
Я останавливаюсь у одной из них и заглядываю внутрь. Там люди сидят на койках и смотрят телевизор, некоторые читают. Никаких трубок в носу или занавесок вокруг кровати. Никто из пациентов не выглядит так, как папа, и не кажется таким больным. Я думаю: наверное, у папы самое тяжелое состояние среди всех пациентов больницы.
Поворачиваю за угол. Полы здесь так же сверкают, а стены стали бледно-голубыми. Не знаю, как я теперь смогу найти кафе, но мне даже нравится вот так бродить по больнице.
А потом я замечаю его. Узнаю я его не сразу, потому что сейчас он без капельницы. Но благодаря колючим рыжим волосам становится понятно: это Гарри. Странно, но я чувствую некое облегчение. Я направляюсь к нему по коридору, он не оборачивается.
Прислонившись к дверному косяку, он наблюдает за каким-то помещением. По выражению его лица я догадываюсь: он занимается примерно тем же, что я делала только что в других коридорах, — высматривает самого больного пациента в палате. Но, подойдя ближе, понимаю, что он наблюдает за какой-то большой приемной. Я встаю прямо у него за спиной, но он все еще не догадывается, что я здесь.
— Привет, — говорю я тихо.
