— Не на чем, говоришь, а налет на вохровцев с двумя трупами разве не твоих рук дело? Да еще оттуда исчезло несколько ящиков с оружием.
— Я чист, начальник, можешь пробивать, где угодно, но с Текстильщиков эти «стволы» не я брал.
— Ай-яй-яй. — Голос майора Усольцева звучал сочувственно. — Как же ты, такой опытный урка, так легко попался. Разве я тебе говорил, что это на Текстильщиков? Теперь я тебя до конца расколю!
Хан не знал, что ему делать со своим украшением: он то начинал его вертеть, а то вдруг зажимал в ладони. Неожиданно стянув с пальца, принялся рассматривать бриллиант. Свет от лампы преломился на его идеально ровной поверхности, брызнув изнутри радужными огоньками, и совсем не желал уходить из прозрачной прохладной глубины.
— Не по адресу лепишь, гражданин начальник! Я уже завтра на волю выйду, а ты мне в спину еще извинения орать будешь.
— Скажу тебе, Хан, как есть, — устало протянул майор Усольцев. — Думаешь, что ты у меня один такой? У меня текучка, масса всевозможных мероприятий, я не вылезаю из управления, на меня все давят и требуют, чтобы я шевелился и побыстрее раскрывал преступления и закрывал дела. Так неужели ты думаешь, я буду тебя дожидаться, пока ты расколешься? Ни в жизнь! Фактов у меня достаточно, а если что, так я подтасую, не побрезгую. Придется тебе, Хан, в дармовую лямку тянуть.
Лицо Ильсура Ханова оставалось безмятежным.
— Не посмеешь, гражданин начальник. За это спросить строго могут.
Лицо майора Усольцева исказилось злобой:
— Еще неизвестно, кто кому больше насолить сможет. По большому счету мне все равно, кто из вас поплывет на остров Огненный. Ты или кто другой! В том, что ты попался, тоже есть божье провидение, где-то ты крепко вляпался, а сегодня наступает расплата. Что я могу тебе посоветовать? Грешить надо меньше.
— Я пойду в отказ, — глухо протянул Хан.
— Это тебя не спасет. — Голос Усольцева стал значительно мягче. Он почувствовал крохотную перемену в поведении Хана. Его глухая оборона дала едва заметную трещину. Следовало поднажать, возможно, совсем немного, чтобы через брешь, капля за каплей, просочились признания. Усольцев поднял листки бумаги, исписанные с обеих сторон мелким почерком. — Вот здесь показания свидетелей, которые видели тебя в тот час у здания ВОХРа. Как я достал эти показания? Какая тебе разница, меня больше интересует цель. Пойми меня правильно, Хан, у меня нет времени возиться с тобой. Я и так уже здесь с шести часов утра. А сейчас почти десять вечера! Приду домой, выпью бутылочку прохладного пива и брякнусь на жену. Надо же как-то мне стресс снимать, а утром опять буду колоть таких, как ты. На адвокатов надеешься? Напрасно! Я знаю, кого ты хочешь привлечь.
Ткачук водку пьет, а потом к соседкам молодым пристает. Мы сумеем найти на него управу, будет сговорчивее. Понимаешь ли, своя рубашка ближе к телу. Другой, Проклов, по притонам шастает, и все ему пятнадцатилетних девочек подавай!
Эстет, твою мать! Как будто бы у половозрелых баб все по-другому устроено.
Когда он хату переступит, то его бродяги сразу к «Параше Ивановне» определят.
Она — женщина понимающая, приласкает его, как положено, обогреет. Не любят бродяги, когда половозрелый хмырь малолетних девочек мучает. — На скулах Хана некрасиво и зловеще заиграли желваки. — Допрос ему устроят с пристрастием, а он на тебя сошлется, дескать, Хана я знаю. И вообще, мы с ним по жизни в корешах ходим. Не добавят тебе авторитета такие слова.
Все сказанное было не просто угрозой и не бравадой опера, отважившегося пойти ва-банк. Это был точно рассчитанный ход, который должен был принести Усольцеву удачу. Причем, в случае отказа Хана, он нисколько не сомневался в том, что поступает правильно, отправляя на пожизненное заключение человека, заведомо невиновного.
— Мне плевать, что ты там думаешь, — зло процедил Хан.
— Уф! — устало проговорил майор, утирая тыльной стороной ладони выступившую на лбу испарину. Затем он снял часы и положил их перед собой. — Даю тебе последний шанс… Шестьдесят секунд. Если за это время ты мне не назовешь человека, который может быть причастным к этому делу, тогда я буду считать, что я его уже нашел. Время твое пошло… десять секунд… двадцать пять… сорок…
На пятьдесят третьей секунде Ильсур Ханов заговорил:
— В это дело подвязаны очень серьезные люди. Мне бы хотелось, чтобы мои слова не ушли дальше этого кабинета. Иначе я не согласен. На острове Огненный хоть какая-то жизнь есть. А так вообще никакой не будет.
— Я редко кому даю слово, но если это происходит, то я его не нарушаю.
— Ладно, я тебе верю.
Хан вновь надел перстень, посмотрел на свет и, старательно подбирая слова, продолжил:
