Когда Тихоня поднимался с нар и важно, как это подобает коренному обитателю тюрьмы, пересекал камеру, чтобы справить нужду, спортсмены, порой оказавшиеся на его пути, совершали сложные траектории, чтобы, не дай бог, не вторгнуться в незримую территорию Матвея.
На страхи соседей по камере Матвей взирал с улыбкой, а им было непонятно веселье нового смотрящего. Хотя, с их точки зрения, нужно быть или полным кретином, или человеком с железными нервами, чтобы беззаботно травить анекдоты, зная при этом, что остаток жизни придется куковать на острове Огненный.
Но самое удивительное заключалось в том, что Матвей не походил ни на того, ни на другого. Видно, тайн в его голове было куда больше, чем в египетских пирамидах. А такие люди, как правило, непредсказуемы, а следовательно, очень опасны.
На самого Матвея вдруг неожиданно навалилась сентиментальность. Такое состояние случается перед разлукой. И даже паучок, мирно карабкающийся по паутине на верхнюю шконку, не вызывал у него ничего, кроме умиления. По большому счету, паук — тот же узник и, как все, мотает свой немалый срок. Вот только насекомому еще сидеть безо всякой надежды на амнистию, а Матвею если не сегодня, то завтра светит воля.
Ай да Захарка, ай да умница!
От размышлений Матвея оторвала нехитрая возня в замочной скважине.
Камера, как это всегда случается в такие минуты, напряглась и замерла в ожидании. Двое зэков на соседней шконке, резавшиеся в стирки, мгновенно попрятали их под матрацы и, соорудив постные физиономии, о чем-то вполголоса заговорили: ни дать ни взять — два закадычных корефана, наслаждающихся обществом друг друга. И только сумасшедший может предположить, что за невозвращенную копейку один другого безо всякого сожаления способен придушить.
Дверь распахнулась. Мягко, без усилия. В проеме показался надзиратель Квакуша, прозванный так зэками за клокочущий, почти лягушачий смех. Он входил в пятерку самых дотошных надзирателей и едва ли не каждое дежурство устраивал в камерах шмон. Причем простукивал даже полы, как будто надеялся отыскать на четвертом этаже тюрьмы подземный ход.
— Заключенный Ерофеев, — пролаял Квакуша. Матвей хотел было проговорить свою фамилию и отчество, назвать статьи, по которым осужден. Но неожиданно вертухай махнул рукой, дескать, и так я про тебя все знаю, и добавил:
— На выход!
Подобная перемена в поведении Квакуши не укрылась от осужденных. Они невольно переглянулись, стараясь не встречаться с Матвеем взглядом.
Матвей старался не выдавать своего настроения.
Похоже, что после побоища его зауважали не только в камере. Можно предположить еще одну версию. Старший прапорщик, работающий здесь под личиной старательного, но глуповатого надзирателя, на самом деле является кадровым офицером ФСБ и в своем ведомстве проходит как хитрющий оперативник.
Матвей вышел в коридор и привычно уткнулся лбом в стену. Сзади тяжеловато ухнула дверь. До свободы оставалось всего лишь несколько сот неторопливых шагов. Квакуша привычно надел на него наручники.
— Пошел вперед, — угрюмо распорядился надзиратель.
В голосе ни намека на сочувствие. И воля вновь показалась Матвею призрачной.
Прошло уже два месяца, как Закир Каримов откинулся. Иван Степанович хорошо помнил этот день. Состоялось это событие в середине апреля, в один из погожих дней. Федосеев поджидал его в стареньком «Москвиче» у Бутырской тюрьмы.
Из Бутырки Закира должны были выпустить ровно в семнадцать ноль-ноль, дело против него развалилось из-за отсутствия доказательств, а Федосееву он был нужен позарез. Информация о выходе человека из тюремных ворот конфиденциальная, о ней в тюрьме знало всего лишь четверо, Федосеев был пятым. Столь нужная информация досталась ему недорого — сотруднику Бутырки, его бывшему приятелю, оформлявшему документы на освобождение, он пообещал столик в ресторане «Прага».
Уже с утра у дверей Бутырки Каримова поджидал «шестисотый» «Мерседес» ярко-красного цвета. В нем, развалившись на мягких кожаных креслах, сидело три человека. За рулем — Мерзоев Васька, человек из пристяжи Закира.
Немного поодаль припарковался «Лендкрузер» темно-зеленого цвета. В нем сидели четверо братков и, провожая ленивыми взглядами каждые стройные ножки, слушали какую-то ритмичную мелодию. Солист пел о третьей ходке и о девушке, которая ждет напрасно. Отсутствие голоса с лихвой компенсировало чувство. Этого не отнять! И каждый, кто слышал тягучую скорбь, невольно проникся жалостью к исполнителю, не ведая о том, что самый большой срок, на который привлекался певец, так это десять суток за пьяный дебош в общественном месте.
«Лендкрузер» был машиной сопровождения. Так, на всякий случай.
