Внезапная пандемия, а потом такая же внезапная мировая война. Что общего между этими кошмарными трагедиями? Кто несёт ответственность за судьбу планеты? Где находится та грань, разделяющая мёртвые и живые души? Как возродить в себе любящую доброту среди всеобщего равнодушия, алчности и ненависти? Чтобы победить своих внутренних демонов, пятидесятилетний писатель постоянно занимается самоанализом, совмещаемым с разносторонней экспертизой иллюзорных ценностей новой цифрой эпохи. Во время путешествия по Европе он берётся за большой заказ – историко-литературная реконструкция биографии Ордена розенкрейцеров. Погружаясь в тёмные исторические глубины домыслов и фактов, автор путешествует по Черногории и Таиланду в поисках исчезнувших следов загадочных цивилизаций. Сможет ли самовлюблённый талантливый человек окончательно развернуть свой внутренний мир в сторону добра и света? Готово ли сегодня обречённое человечество принять гибель от собственных рук? И что нас ждёт после смерти?
Нельзя доводить до крайности пресыщение. Вовремя вырваться из плена удовольствий, не приносящих былую радость, означает избавить себя от многих страданий.
Когда-то окружающая действительность полностью вписывалась в его внутренние запросы. События шелестели приятной последовательностью. Иллюзорная упругая реальность податливо прогибалась под достаточно скромные желания. Причудливый круговорот дней и месяцев покорно слагался в яркие полновесные года. Объёмный багаж воспоминаний по ненавязчивому требованию путешественника незаметно сбрасывал в пустоту немногочисленные неприятные моменты.
Он был везунчиком во всех смыслах. Придумав себе довольно любопытную легенду, к которой мы ещё вернёмся, в различных жизненных играх наш герой придерживался, как он сам выражался «умеренно тёмной стороны». Симпатичная в меру модная парадигма означала неуклонное следование своим эгоистическим наклонностям, невзирая на чувства, желания и вкусы окружающих. Но, будучи натурой романтической с чётко выписанными творческими задатками и врожденной тягой к словесной эстетике, он умел облачать свои мелкие пороки в таинственные жреческие одеяния мистических расцветок.
Личная философская доктрина базировалась на ницешанско-раблезианских канонах, топорно подправленных искренней верой в собственную избранность. Однако, пребывая на хрупких мерцающих вершинах полного удовлетворения, он всегда чувствовал пугающую призрачность своего везения. И боялся себе признаться в том, что реакция беспощадно-дуалистичной вселенной будет не только неожиданной, но и до предела болезненной. Так как ускоряющееся время в расчёт можно было не брать, открытым оставался только вопрос силы и направления грядущего удара.
Я всегда ценил слова выше, чем дела. Каким-то внутренним чутьём с самого детства понимал, что пословица «Ради красного словца не пожалеют и отца» – это не просто красивая фигура речи. Такой оборот является повсеместным правилом успеха, испокон века работающим на краснобаев. И каким бы ни было наше мироздание – изящным иллюзорным творением, заигрывающим с квантовой механикой, или суровым детищем твердолобых физических законов, грамотно построенные слова всегда опережали или направляли значимые поступки и события. Поэтому хитроумный Одиссей в любых вариациях проживёт дольше воинственного Ахиллеса. В самом начале было Слово – этим всё сказано.
А ещё меня всегда манила неопределённость. Скучный детерминизм диалектического бытия обошёл стороной моё восприятие мира. Уже в начальных классах я стремился угадать, по какой из расходящихся тропок поскачет шумный шабаш очередной школьной перемены. После прочтения определённого количества разных книжек пришло понимание того, что правильно подобранные слова способны помочь в угадывании очередного направления ловко ускользающего бытия. Чуть позже родилась уверенность – грамотно построенные в убедительные высказывания слова не только являются ориентирами грядущего сдвига мироздания, но и становятся энергией этого движения. Грубоватое материальное варево в этом случае причудливо переплеталось с эстетическими вербальными построениями. И от этого факта на душе становилось как-то легче. Потому что колючки собственноручно творимого мира начали вонзаться в мои ментальные внутренности с самого раннего возраста.
Возможно, врождённая тяга к звуковой гармонии обусловила мою привязанность, а позже искреннее, почти фанатичное поклонение красивым фразам. Я постоянно пробовал облачить каждую интересную мысль в узорчатую царственную тогу удачно построенного предложения. При этом многократно, до полного совершенства кроил словесный костюм по строгим классическим лекалам. Многословность и вычурность уже тогда казались мне признаком дурного вкуса. И хотя я был весьма словоохотливым и общительным подростком, всё, что доверялось бумаге, носило чётко выверенный ёмкий характер.
