Он был так перегружен общественной работой, что даже во время моих нечастых приездов в Бельцы не мог побыть со мной.
— Ты извини, мамочка, у нас кружок сегодня. Я скоро вернусь.
В другой раз он говорил мне:
— Ты знаешь, мама, меня назначили помощником инструктора физкультуры. Значит, доверяют? Правда?
Не было в училище такого начинания, в котором не участвовал бы Борис. Он выступал в спортивных соревнованиях и очень гордился, что их училище почти всегда занимает первое место.
— Первенство само в руки не идет. Надо постоянно заниматься, — неустанно твердил он мне.
Иногда я ходила смотреть на его тренировки. Мне было приятно видеть, как легко и свободно перебрасывал Борис свое мускулистое тело через турник, прыгал через козла, метал гранату, вертелся на трапеции.
В минуты задумчивости он признавался мне:
— Знаешь, мама, я только теперь понял, что такое счастье, к которому я стремился. Понял, почему не мог сблизиться с ребятами в Бухаресте. Я не представлял себе всего этого ясно, но сейчас понял, что вступил в новую жизнь. Я буду всеми силами стараться, чтобы жизнь моя была такой, какой живут советские люди. Постараюсь принести хоть маленькую пользу своей Родине.
Как мечтал Борис, чтобы люди сказали о нем:
— Да, он настоящий советский человек!
Незаметно наступила весна. Сыновья усердно готовились к выпускным экзаменам. Мы ждали их на отдых и часто говорили о том, куда поедем на каникулы, собирались навестить своих старых друзей в Царьграде, покататься по Днестру… Но вдруг все изменилось.
После дождливой весны установилось солнечное жаркое лето. На полях, перекатываясь зелено-желтыми волнами, зрели высокие густые хлеба. Глядя на них, крестьяне с радостью говорили:
— Урожай нынче богатый выдался. Заживем…
— И земля-то, видать, теперь свободнее вздохнула. Не скупится для простого человека.
В Кугурештской МТС, где я работала бухгалтером, деятельно готовились к уборке урожая. Под навесом стояли поблескивающие краской новенькие жатки и комбайны. У мастерских оглушительно фыркали тракторы. Механизаторы обстоятельно проверяли машины перед выходом в поле. Директор МТС, Василий Никитич Мишин, энергичный и беспокойный человек, поторапливая всех, убеждал:
— Это наше первое испытание. Надо постараться.
Помню, в тот жаркий субботний день на западе громоздились тяжелые темные тучи. Постепенно заволакивая горизонт, они настигли солнце и закрыли его.
Вихрем налетел горячий ветер, взметая пыль. Вот черное небо рассекла яркая вспышка молнии, оглушительно ударил гром, и первые крупные капли шлепнулись в пыль. А через минуту на земле уже плясал ливень.
Дождь шел всю ночь, и только к утру прояснилось. На чисто вымытом голубом небе ярко засияло солнце. Напоенная влагой, паром дышала земля.
Был воскресный день. Мы сидели в садике, наслаждаясь наступившей после дождя прохладой. Стукнула калитка, и во двор вошел подавленный и словно съежившийся Мишин. Он угрюмо поздоровался и, сев на лавочку, опустил голову. Мы не привыкли видеть его таким и сразу поняли: что-то случилось.
Мишин поднял голову и посмотрел на нас.
— Не слыхали, что ли?
— Слышал, — спокойно ответил Григорий Амвросиевич. — Тут один прохожий говорил.
— А что такое? — встревожилась я.
— Война… Немцы напали… — сдавленно проговорил Мишин.
Мы молчали, потрясенные. А Василий Никитич рассказывал нам о первых горестных вестях войны.
— Фашистские самолеты бомбили Кишинев и Бельцы… Начались пожары.
Жестокой болью обожгли меня эти слова. Дети! Ведь они там учатся — в Кишиневе и Бельцах.
— Гриша, их надо скорее вызвать, — сквозь слезы крикнула я. — Их могут убить.
— Не волнуйся, они уже не маленькие, сами знают, что нужно делать, — успокаивал меня муж.
— Вы приходите завтра пораньше, Зинаида Трофимовна, — попросил Мишин и, попрощавшись, ушел.
Он еще находился в том подавленном состоянии, когда внезапно обрушившееся горе порождает у человека растерянность. Все, к чему он так старательно готовился, во что вкладывал всю душу, — рухнуло. Война перевернула всю жизнь, разрушила мечты.
Не жаворонки теперь были хозяевами неба — самолеты бороздили его. Где-то вдалеке, видно над Бельцами, шли воздушные бои. Ночью тьму пронизывали полосы прожекторов и огненные нити трассирующих пуль. Иногда мы видели загоревшийся в воздухе самолет. Распустив огненный хвост, он метеором падал на землю. Наш или вражеский — кто знает? Всю ночь в небе полыхало зарево пожаров.
Война! Серые тучи низко ползут над землей. Мелкий дождик моросит вот уже несколько дней. Я печально смотрю на разлинованное дождевыми струями окно и с болью думаю о сыновьях… Вот в сетке дождя выплыла из-за угла знакомая фигура. Неужели Михаил? Худой, осунувшийся, еле передвигает ноги.
Я выбежала навстречу.
— Миша, дорогой…
Он поднял на меня красные, воспаленные глаза и с трудом выговорил:
— Устал очень…
Войдя в комнату, он, не раздеваясь, повалился на кровать и моментально уснул. Спал он долго и только вечером, за ужином, рассказал о себе:
