— Стреляют! Эх, глушня! Неужели не слышите? Люди же кричат.
— Где?
— Под землей.
Как я ни напрягал слух в короткие затишья между выстрелами, но ничего не услышал. Смирнов и Прихненко тоже недоумевающе пожимали плечами. Ивановский досадливо махнул рукой и, покружив около кирпичной груды, указал место:
— Давай, славяне, разбирай завал. А я — мигом за саперами, они где-то поблизости.
Закинув автоматы за плечи, мы начали раскидывать битый кирпич. Так, без передышки, обливаясь потом, работали с час. Но теперь действительно время от времени из-под земли слышались какие-то звуки, напоминавшие человеческие голоса.
Возвратился Ивановский и привел десятка полтора бойцов во главе тоже со старшиной. Работа пошла быстро, и часа через два в глубине кирпичной ямы образовалась зияющая дыра. Из нее вырвались детский и женский плач и отдельные выкрики. Дыру расширили. Ивановский сунул туда электрический фонарик.
— Так я и знал: гражданские, — сказал он. — Раскидывай, славяне, дальше!
Еще через пятнадцать минут мы все пролезли в дыру и оказались в подвале жилого дома, приспособленном под бомбоубежище для жильцов. В подвале оказалось десятка два людей. При виде советских солдат они в ужасе прижались к стенам, а один старик, некогда, видимо, военный, поднял руки вверх. Ивановский подошел к нему, усмехнулся и, взяв его за поднятые руки, опустил их вниз. Старик что-то залопотал.
— Слушай, Зюков, — сказал старшина, повернувшись ко мне, — ты по-ихнему шпрехаешь. Спроси: долго они тут сидят?
На мой вопрос худая, изможденная женщина ответила вопросом:
— Какое сегодня число?
Я сказал, и женщина вздохнула:
— Значит, уже третий день.
Я перевел Ивановскому.
— Ясно. Старшина, — обратился он к командиру саперов, — ты их не сможешь сейчас эвакуировать подальше от передовой?
— А что с ними станешь делать… Да нам все равно в тыл нужно за взрывчаткой — вся вышла.
— Лады! — повеселел Ивановский. — Только вот отощали они, гитлеровы дети, — тут он прибавил пару соленых словечек, — пожалуй, не дойдут. Снимай «сидор»! — приказал он мне.
Я снял вещмешок. Там находился наш суточный паек, который мы взяли с собой: две буханки хлеба и две банки тушенки. Федор достал из-за голенища нож и при свете плошки, оказавшейся у сидевших в подвале, быстро и ловко разделил хлеб на девятнадцать порций. Потом открыл консервы и сделал бутерброды.
Обитатели подвала сгрудились около стола. У всех у них горели глаза лихорадочным голодным блеском, некоторые дрожали от нетерпения, но никто не посмел протянуть к еде руку. Должно быть, они все еще не верили, что это предназначалось им. К тому же принес еду не прекрасный белокурый арийский юноша, каким изображали на плакатах немецкого воина художники из геббельсовского отдела пропаганды, а русский солдат в прожженной шинели, с заскорузлыми руками хлебороба, пахнувшими махрой.
— Скажи им, пусть едят!
«А как к ним обращаться? — подумал я. — Господа или товарищи?» И обратился «нейтрально».
— Ешьте, это вам.
Но и на этот раз никто из них не рискнул подойти к бутербродам. И вдруг к столу протиснулась худенькая девчушка лет десяти, в клетчатом платьице, с непомерно огромными, запавшими глазами на сморщенном личике. Она взяла бутерброд, но прежде чем поднести его ко рту, внятно проговорила, обращаясь к Ивановскому:
— Данке, данке!
И, взявшись свободной рукой за край юбочки, сделала ему книксен.
Мне не пришлось переводить Ивановскому, он все понял, схватил девчушку, высоко поднял и долго смотрел в ее голубые, ничуть не испуганные глаза. Потом опустил ребенка на пол, очень странно шмыгнул носом и, бормоча про себя все те же соленые словечки, отошел в темный угол, где затих и закурил.
Мы присели где кто. Тоже задымили. Но вскоре из угла послышалось сердитое:
— Тоже обрадовались — раскурились тут! Не у тещи в гостях. Встать! Пошли!
Ожидая перед лазом, пока выбирались Смирнов и Прихненко, я случайно оглянулся назад и увидел, как Ивановский что-то совал в руки девочке в клетчатом платьице. Должно быть, кусок сахара. Он всегда носил его с собой, а заодно и соду. Ивановский был серьезным язвенником. Но ложиться в госпиталь категорически отказывался. Ел он далеко не все и очень понемногу, но что бы ни съедал — через некоторое время у него начинались жесточайшие приступы изжоги. Он горстями, не запивая даже водой, глотал соду и закусывал ее сахаром. Уверял, что это единственно верное средство лечения.
