Но самое необычное на подворье — легковая машина. Это, безусловно, был военный автомобиль, выкрашенный в темно-зеленый, защитный цвет, с бесформенными желтыми пятнами камуфляжа. Позади приторочены канистры. Дверцы с нашей стороны раскрыты, и нам видны на сиденьях какие-то коробки, немецкие армейские плащ-палатки и мятая офицерская фуражка с высокой тульей.
— Миша, смотри, дымок, — шепчет Манженко, показывая под машину.
Только теперь мы заметили, что из-под машины из выхлопной трубы тонкими колечками вьется голубоватый дымок. Тихо работал на холостых оборотах мотор.
— Стой! Назад! — еле успеваю крикнуть ребятам. — Заминировано! Взорвется к чертовой матери!
Да, было похоже, что машина оставлена для приманки. Подойди к ней, дерни за дверцы, дотронься до той вон коробки или до плащ-палатки, и грохнет так, что и костей не соберешь. Такое бывало. Приходилось и слышать, и видеть самому.
— Навряд ли заминировано, — возражает рассудительный Манженко. — Тут дело простое. Вишь, выезд со двора завалило. Драпануть не смогли. Приспичило — выскочили из машины и деру. А может, затаились где-то здесь.
Пожалуй, так оно и было. Тут же приходит мысль, что пассажиры этой пятнистой легковушки были не простыми, наверняка, офицерами, и если они где-то здесь, встреча с ними не сулила нам ничего хорошего.
С тревогой осматриваемся вокруг. В доме чуть приоткрыта тяжелая дубовая дверь. Как удобно из этой двери пальнуть нам в спины из любого, самого захудалого оружия, швырнуть гранату. Да и ножа хорошего, пожалуй, хватило бы…
А вдруг там укрылись фашисты? Мы откатили подальше пулемет. Осторожно открываю скрипучую дверь. Вниз, под дом, идут крутые ступени. Длинный сводчатый лаз. В полумраке глубоко внизу виднеется вторая такая же дверь. Мне показалось, что она чуть вздрогнула, бесшумно прикрылась. Невольно отшатнулся в сторону. В одной руке автомат, в другой тяжелая противотанковая граната.
— Гитлеровцы, — шепчет один из братьев Ищенко. — Бросай! Чего рисковать…
Да, очень удобно швырнуть вниз мощную противотанковую гранату. Если там затаились фашисты, не уцелеют. Но что-то удерживало. А вдруг показалось? А может, там никого и нет?
То было, конечно, рискованное решение.
— Приготовьте автоматы на всякий случай, — советую ребятам и начинаю медленно спускаться в холодный полумрак подвала. Одна ступенька, вторая, третья… Замечаю у дверей полуметровый простенок. В случае чего укроюсь за ним. В левой руке автомат, в правой граната с разогнутыми усиками предохранителя.
Ногой сильно и резко толкаю дверь, прячусь за простенок и громко кричу:
— Хенде хох!
Дикий крик потрясает подвал. Прямо под ноги падает что-то большое, белое, шевелящееся и стонущее. Застыл в ужасе. Это было так неожиданно и непонятно, что с минуту молча стою с поднятой рукой, приходя в себя. У входа в подвал весь в белом стоял на коленях седоголовый худой старик и, воздев к небу руки, о чем-то просил. Машинально загибаю на предохранителе гранаты податливые усики, переступаю порог, опускаю руки. Душераздирающий, разноголосый крик еще минуту наполняет сырые своды подвала, а потом глохнет и вскоре затихает совсем.
— Не убивай… Не убивай… Матка… Киндер… — шепчет старик и хватает меня за колени сухими костлявыми руками.
Молча обвожу взглядом обширный подвал. По углам горит несколько свечей. Все помещение заставлено кроватями, и на каждой из-под высоких пуховых перин с неподвижными, круглыми от ужаса глазами выглядывают головы — женские, детские…
Я, должно быть, был для них страшен. Длинный, худой, непонятный. И первым русским, о котором, наверняка, они наслышались всякого.
А я впервые увидел австрийцев, живых, настоящих…
Почему-то пересохло в горле, нестерпимо захотелось пить. Только сейчас почувствовал, как прилипла к спине мокрая гимнастерка и мелко дрожат руки.
— Вода есть? Пить.
— Васер… Васер… — шепчет старик, суетливо бежит куда-то в темный угол подвала и дрожащими руками подает большой глиняный кувшин.
Непослушными ногами поднимаюсь по крутым ступеням вверх. Ярко светит солнце. Стрельба заметно утихла. Ребята смотрят на меня с недоумением.
— Хорошо, что не бросили…
Мы долили в кожух пулемета холодной колодезной воды, сами попили жадно, про запас, и я тем же путем понес пустой кувшин. В подвале — напряженная тишина.
— Спасибо. Хорошая водица!
Старик почему-то снова молча упал на колени.
Перешагнув завал, мы побежали на новую огневую позицию. Глухо стучит «максим» коваными колесами по каменной брусчатке чужого города.
Дороги Чехословакии — словно бушующие весенние реки. Сплошным потоком по большакам и проселкам идут наши наступающие войска. На Прагу! На Прагу! Идут вперемежку пехота, артиллерия, обозы. На Прагу! На Прагу!
