Шествуя по закоулкам своего сознания, молодой писатель натыкается на мучительные печали, картина его мира тускнеет всё сильнее день ото дня. Что способно оживить увядающую душу? Лишь только неожиданный случай, удачно встретившийся на пути обречённого.
Дни летят мимо меня, истошно крича и отрывая куски от моей собственной личности. Поиски ответов для меня давно потеряли смысл, как и любые вопросы.
"Кто я? Откуда пришёл и куда мне идти?"
Не знаю кто, но точно какой-то мудак поселил эти мысли в моей черепной коробке. Образован, недурно выгляжу, свободен почти от всех зависимостей – лишь табак крепко держал меня за плечи, нежно нашёптывая мне поступь смерти.
Но всё это не имело смысла, я был как никто другой одинок, в мире шакалов – хитрых, проворных и ехидных животных – я был бродячим диким котом, свободным и рваным, как ботинки у бедняков из моего родного квартала. Я не спешил покидать яму печалей, ведь внешний мир для меня лишь иллюзия приятного тёплого летнего зефира, который никогда не заходил в мою долину холодных ветров. Жизнь тянуть было мерзко, тянуть сигарету за печатной машинкой мне нравилось куда больше, хоть это и равные в сути истории. Я бился за правду, но как и любое разумное существо, жаждал лишь приемлемой для себя правды, которая ранить не сможет и не слишком сладка, чтобы показаться молодому максималисту лестью.
Я писал ни о чём, по десять раз переписывая каждую строчку. Через тонкие стены я слышал, как соседи снизу за завтраком негодуют о моих ночных похождениях по их потолку, да о стуке печатной машинки, под который им приходилось иногда засыпать. Вечером же, соседи ныли о том, как начальник прижимал их к стене и кривыми лапами вытаскивал последние увядшие цветы из их тел – остатки некогда чистой души.
"Так и надо вам, суки", – тихонько злорадствовал я, в очередной раз около полуночи вставая с кровати.
Я надевал чистую белую рубашку, закуривал и шествовал в кухню, где в турке дымилась дешёвая жижа, называвшаяся у людей чуть богаче кофе. Свет я не включал, мне в окно удачно падал свет ночных фонарей, я слышал крики сумасшедшего иногда, он наверное так же одинок. Но быть одиноким куда приятнее в тёплой квартире, чем на улицах города, сравнимого с выгребной ямой. Я садился к печатной машинке и писал ни о чём снова. Слова складывались не в предложения, а в какое-то мнимое месиво непонятных словесных фракталов, не более. Глубокий вдох через клуб дыма, по венам пробежало еле уловимое вдохновение, родилась хорошая мысль…
И тут же погасла в пучине грязи и паутины в пустом чулане, некогда служившим мне сердцем. Я ударил рукой по столу и пошёл к двери, на улице февраль – на мне всё та же рубашка. Ничего удивительного: всё тот же ветер, крики собак и кошек, рваный асфальт. Клянусь вам, то был не лай, а именно крик – они рыдали о своей нелёгкой судьбе, пока асфальт остывал у меня под ногами, я ловил каждую мысль, хоть чем-то похожую на свои письмена, которым сегодня суждено было родиться. Шаг, вдох, шаг, закурил – вот это моя стратегия, дышится мне куда легче. Смерть от рака меня не пугала, уж слишком я молод для этого, молод и глуп, одинок и вечно печален. Но от чего же я тогда улыбаюсь?
На асфальте сидела незнакомка с заплаканными глазами, я быстро окинул её взглядом: поверх красивого чёрного платья была надета джинсовая куртка, а скорее накинута небрежной рукой взрослого и чёрствого мужика, так мне казалось.
– Здравствуй, вестница моего ночного бреда, у меня нет желания представляться.
Она посмотрела на меня, как на сумасшедшего, видимо породнила с какими-то бродягой. Затем она нежно улыбнулась и засмеялась, сквозь смех глотая слезы вперемешку с тушью.
– Ты что, идиот?
И, не дождавшись ответа, она снова засмеялась, оставив меня с незнакомым до этого чувством внутри. И такие вопросы мне задаёт человек, в поздний час сидящий на асфальте совершенно один. Хотя, и я был один, но я хотя бы разминал ноги, неспешно фланируя по ночи.
– Меня зовут Катрин. Ну, для тебя будут звать. И что же столь вежливый молодой человек забыл здесь один в ночи?
– Куртку, да вот только никак не могу найти.
Я ответил и только потом подумал, какую сказал ахинею, но это меня не смутило – ведь я просто городской сумасшедший, что несёт свою вахту и смотрит, чтобы никто не обижал бродячих собак.
– Забирай эту, для меня она всего лишь глупая память о человеке, которому я не нужна.
– Оставь себе, мне станет теплее к рассвету, а вот ты вся промокла в слезах.
– Надеюсь, ты простишь мою слабость, я просто не хотела сидеть в тишине и решила поплакать, наверное странное развлечение, да?
– Ну почему же, это печально, но весьма интересно. Наверное, если бы мог, я бы тоже с удовольствием утонул бы в слезах.
– И почему же не плачешь?
Я присел с ней рядом на остывший асфальт и начал рассказ. Рассказал о семье, что давно умерла, рассказал о печали и печатной машинке, о турке с жижей и о столь родном для меня свете от фонаря. Рассказал про соседей, что ругали меня, и как смеялся над ними ночами, – она улыбнулась, как будто искренне радовалась за меня. Я был сражён наповал, засунул руки в карманы и уставился в землю, почему-то сгорая от стыда. Она положила голову мне на плечо и сказала, еле передвигая губами:
