И тут незнакомец заговорил со мной по-русски. Он сказал, что прилетел с другой планеты и является наблюдателем; что вступать в контакт с жителями Земли он права не имеет и делает это на свой страх и риск, поэтому времени у нас мало. Ещё он сказал, что война, которая подходит сейчас к концу, это лишь мизерная часть огромного сражения, развернувшегося во Вселенной между двумя могущественными силами, которые условно можно назвать «тёмной» и «светлой»; и, хотя на нашей планете «тёмные» и потерпели временное поражение, война эта далеко не закончена, главная битва ещё впереди, и уже сейчас «тёмные» подчинили себе разум руководства наших союзников, сумели привлечь их на свою сторону и помогли создать страшное оружие, какого ещё не было в мире, и скоро американцы собираются это оружие применить, дабы продемонстрировать его сокрушительную силу. Но это ещё полбеды: если при использовании этого оружия они превысят допустимый порог мощности, то планета наша автоматически попадёт под «галактическую зачистку», и человечество будет полностью уничтожено.
И даёт он мне обычную ученическую тетрадку, и говорит, что в ней – основные расчёты по этому оружию; не все, но общее направление указано чётко, и я обязательно должен отнести эту тетрадь начальству. И тогда наше руководство даст понять американцам, что мы всё знаем и скоро у нас тоже будет такое оружие, а это, дескать, удержит их от необдуманных действий. Меня, конечно, его рассказ поразил, но поверил я ему сразу, потому как в детстве увлекался фантастикой, запоем читал Беляева и Жюля Верна, а «Аэлита» Толстого была моей настольной книгой. Спрятал я тетрадку за пазуху и слушал очень внимательно. Помимо всего прочего, наблюдатель сказал, что в ближайшие сто лет битва тёмных и светлых сил во Вселенной будет всё жёстче, и время это будет для нас нелёгким, хотя и находимся мы на самой периферии этой войны.
Он хотел ещё о чём-то рассказать, но договорить не успел: прямо рядом с нами возникло слабое мерцание; в воздухе, появившись из ниоткуда, будто «нарисовался» светящийся шар размером метра три в диаметре, и из него однин за другим вышли три странных серовато-зеленоватых человечка: тщедушные, ростом – метра по полтора, с головами в форме перевёрнутой груши и огромными чёрными безжизненными глазами. Двое из них взяли моего собеседника под руки и затолкали в зелёный шар, а третий остался, да так и впился в меня колючим внимательным взглядом. И чувствую: пытается он ко мне в мозг залезть, память мою прощупать. Аж до мозжечка, словно лучом, гад, пронизывает. Ощущение, скажу я тебе, не из приятных. Только и мы не лыком шиты. Я через всю войну прошёл, в плену побывал, бежал, меня фашист поганый расколоть не сумел, а тут какая-то вшивота мелкая распоясалась. «Врёшь, – думаю, – шелупонь инопланетная, сопе́ль зелёный, нас голыми руками не возьмёшь и на хромой козе не объедешь!» Собрал волю в кулак и стал думать не о тетрадке, а о том, как было бы неплохо пострелять сейчас из пистолета по всяким зелёным мишеням, и что страсть люблю я это делать, особенно по вечерам. Короче, отстал от меня зелёный брат по разуму, юркнул в шар, и исчезли они все, словно растворились в воздухе.
В раздумьях побрёл я восвояси, и вижу, чуть поодаль стоит сержант американский, Джон, и лицо у него белое, как та луна, что из-за леса вышла. И понял я: слышал Джон наш разговор, а был он поляком по национальности и довольно сносно знал русский язык. Подошёл я к нему, а его аж трясёт, так появление инопланетян на него подействовало. «Джон, ты успокойся, – говорю. – Инопланетян не видел никогда, что ли?» «Нет, – отвечает, – и сейчас я тоже ничего не видел и не слышал, можешь быть спокоен, и делай то, что должен, поскольку если то, чего я вообще-то не слышал, правда, то этому обязательно нужно помешать. А я буду молчать, как рыба: за самовольный контакт с вами нас и так большая взбучка ждёт. Полковник на нашего лейтенанта так орал по радиостанции, что та чуть не взорвалась от напряжения. Если же я про эту встречу расскажу, меня в сумасшедший дом упекут, а то и куда похуже». Хлопнул я его по плечу, не дрейфь, мол, сержант, прорвёмся, а у самого на душе жирные кошки скребут. «Как же, – думаю, – я тетрадку начальству понесу? Расскажу всё как есть – сумасшедшим сочтут, а совру, что американцы дали – то, пожалуй, и в шпионы запишут». Ночи не спал: думал, как быть. Но через несколько дней всё разрешилось само собой. Часть нашу срочно перебросили в Чехословакию: началась Пражская операция, и фашистскую гадину нам пришлось добивать в мае сорок пятого уже после официального подписания немцами капитуляции. Там геройски погиб мой товарищ Андрей Николаев, а, поскольку он вместе со мной был на той встрече с союзниками и потом даже ездил к ним в штаб в группе наших офицеров с ответным визитом, решил я представить всё так, что это якобы он отдал мне тетрадь перед боем, а ему, в свою очередь, передал её кто-то из американцев.